Она наклонила голову, как птица, которая услышала что-то интересное.
— Я знаю, что вы беременны. Я только что подслушала ваш разговор. Но мне — плевать. Честно. Беременность — это ваша проблема. Но если вы думаете, что ребёнок привяжет его к вам — вы ошибаетесь. Он уже выбрал. Не вас.
Я отпила кофе. Остывший, горький. Поставила чашку. Посмотрела на неё.
— Анастасия. Я скажу вам одну вещь, и вы её запомните. Не потому что я угрожаю — я не умею угрожать. А потому что это правда, и правда имеет свойство сбываться.
Я наклонилась к ней через стол, через её сумочку на золотой цепочке, через её розовый пиджак и острые каблуки.
— Вы забрали у меня мужа. Допустим. Мужчину можно забрать — если он сам хочет уйти. Но вы пришли сюда, к моему сыну, за мой стол, и показали мне фотографию, на которой мой муж лежит в вашей постели с татуировкой, посвящённой нашему ребёнку. Вы даже не понимаете, что сделали. Вы думаете, что это — сила. Что вы победили. Но я работаю в медицине, Анастасия. Я каждый день вижу людей, которые думали, что они сильнее жизни. И знаете что? Жизнь всегда побеждает. Всегда. Рано или поздно.
Я встала. Максим встал рядом — одновременно, как тень.
— Я не буду делать за вас грязную работу. Хотите свадьбу — добивайтесь. Через суд. Через адвокатов. Через что хотите. Но сейчас — встаньте из-за моего стола и уходите.
Анастасия поднялась. Медленно. Одёрнула пиджак. Подхватила сумочку. И уже в пол-оборота, уже уходя, обернулась.
— Ты ещё пожалеешь, Лида. Так сильно пожалеешь, что будешь умирать от боли! От той боли, от которой не существует лекарства. От той, от которой ты не избавишься никогда…
Каблуки зацокали по дощатому полу веранды — ритмично, уверенно, удаляясь. Тише, тише, тише. И — тишина.
Максим выдохнул. Сел обратно. Посмотрел на свои руки, с заживающими костяшками, и сжал их в кулаки.
— Мам, я тебе обещаю: если она ещё раз подойдёт к тебе…
— Не надо, — сказала я тихо. — Не надо обещаний. Пошли домой. Я устала.
***
Следующий вечер.
Мы шли из магазина — я и Максим. Октябрь, семь часов, уже темно, фонари горят жёлтым, и наши тени — длинные, кривые — ползли по асфальту впереди нас, как разведчики.
Максим нёс два пакета — молоко, хлеб, яблоки, курица. Я несла один — легче, потому что он перехватил у меня тяжёлый и сказал: «Мам, ты вообще ничего не таскаешь, ясно? Ты в положении. Точка.»
В положении…
— Мам, я тут думал, — говорил он, переступая через лужу и одновременно подсвечивая мне дорогу телефоном, — нам надо валить из этого города. В Питер. К тёте Оле. Она давно зовёт. Новый город, новая жизнь. Я переведусь, найду работу. Тебе тоже найдём. Подальше от этого всего.