Он не закончил. Скривился, как от кислого.
— У меня плохое предчувствие, мам… Я звонил отцу — не берёт. Третий день. Хотя мне уже похрен. Я сам всё решу. Но если кто-нибудь — слышишь? Хоть кто-нибудь попробует сделать тебе больно, я любого порву.
Он сказал это просто. Без пафоса. Как факт. Как «завтра будет четверг». Как «небо голубое». Как «я любого порву за тебя, мам» — и он порвёт. Я знала.
По его глазам. По его разбитым костяшкам. По тому, как он сейчас шёл — на полшага впереди, чуть левее, прикрывая меня от дороги. Как ходят те, кто привык защищать.
Настоящий мужчина…
Двадцать лет, и он стал тем, кем его отец перестал быть.
Слёзы навернулись — тёплые, благодарные, из тех, которые не жгут, а греют. Я не вытирала. Пусть текут. Это не слабость. Это, когда ты понимаешь, что не одна. Что есть человек, который встанет за тебя стеной. Не потому что должен, а потому что любит.
— Максим…
— Чего?
— Я думаю… прервать беременность.
Он остановился. Резко. Пакеты качнулись.
— Что?
— Мы не потянем. Ты учишься. Я одна. Денег — впритык. Сейчас вообще всё это не вовремя. Я не справлюсь, Максим. Не смогу.
Он поставил пакеты на асфальт. Развернулся ко мне. И посмотрел — так, как смотрел его отец, когда принимал решения. Не думал — решал. Мгновенно. Безвозвратно.
— Ты сошла с ума? Мам, ты слышишь, что говоришь? Одну работу найду. Две. Три — если надо! Курьером, грузчиком, на стройку пойду — мне плевать! Но у тебя и у малыша будет всё. Слышишь? Всё! У меня две руки и голова, и я не позволю своей матери… — он осёкся. Стиснул зубы. Отвернулся.
А потом — тихо, так тихо, что я почти не расслышала:
— Пятнадцать лет. Ты ждала пятнадцать лет… Она пришла, мам. Она выбрала тебя. Именно сейчас. Не когда всё было хорошо, а когда тебе хуже всего. Это не случайность. Это — знак. Не отказывайся от чуда. Пожалуйста…
Я заплакала. И засмеялась. Одновременно — так бывает, когда внутри не хватает места для одного чувства и они сталкиваются, как поезда, лоб в лоб, и из обломков рождается что-то третье, чему нет названия.
Я обняла его. Уткнулась лицом в его куртку. Он обнял меня в ответ — неловко, одной рукой.
— Мы справимся, — сказал он. — Обещаю. Я всё возьму на себя. Ты только роди. А остальное — моя забота.
Я стояла, прижавшись к своему сыну, посреди тёмной улицы, под жёлтым фонарём, с пакетами из магазина и слезами на щеках. И впервые за эти кошмарные дни чувствовала что-то кроме боли.
Что-то маленькое. Тёплое. Живое.
Как сердцебиение — новое, крошечное, внутри меня.
Надежда…
— Ладно, — я вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Ладно. Поехали домой. Я есть хочу. За двоих.