Сделал шаг. Первый и самый тяжелый.
Сапоги стучали по камню площадки. Расстояние в десять шагов растянулось, превращаясь в бесконечность. В голове было пусто и звонко.
Двадцать лет учил людей, что кнут — это признак бессилия. Что если ты взял в руки палку, значит, ты уже проиграл как специалист. Ты не смог договориться, не смог понять, не смог стать для зверя кем-то важным. И вот теперь я шел к этому столу.
Каждый шаг давался с трудом, будто я продирался сквозь густой кисель. Тело, обновленное прорывом, слушалось идеально, но внутри всё вопило: «Не делай этого. Это точка невозврата».
Я подошел к каменной плите.
Кнут лежал передо мной. Тёмная, засаленная кожа, рукоять, обмотанная старой бечёвкой. От него пахло старым жиром и застарелой гарью.
— Бери кнут, — жестко бросил Трещина. — Живо. Хватит ворон считать.
Я медлил. Моя ладонь замерла в паре сантиметров от рукояти. Пальцы мелко дрожали, и я сжал их в кулак, чтобы скрыть это.
Выход без выхода. Если не возьму его сейчас, меня сотрут. Пепельник не будет разбираться в моих тонких душевных организациях. Для него я — инструмент. Либо я работаю, либо меня выкидывают как сломанный хлам. В этом мире не бывает промежуточных вариантов. Либо ты укротитель, либо ты корм.
Чувствовал на себе взгляд Пепельника. Холодный и пронзительный. Тот не злился, а просто ждал.
Я поднял голову и посмотрел в красные, воспаленные глаза.
— Можно слово? — спросил я.
Голос прозвучал глухо, но достаточно твердо.
Трещина аж поперхнулся от такой наглости. Его лицо пошло пятнами, шрамы-трещины на щеках побелели.
— Кнут! — выдохнул он сквозь зубы, и в шипении было столько ярости, что Горбач рядом со мной невольно отшатнулся. — Взял. Быстро!
Я не шелохнулся, продолжал смотреть на Пепельника.
Тот медленно, почти лениво, поднял руку на уровень груди. Но этого короткого жеста хватило, чтобы Трещина мгновенно захлопнул рот и замер.
Пепельник чуть наклонил голову набок, изучая меня, словно какую-то диковинную букашку, которая вдруг решила заговорить на человеческом языке. Жест означал одно: говори.
Я кивнул, медленно выдыхая. Нужно поймать правильный тон. С этими людьми бесполезно юлить или давить на жалость — они её не знают. Но они знают цену значимости. Цену места в строю. Чтобы пронять Пепельника, нужно перестать быть Сергеем из другого мира и окончательно стать Арреном. Тем самым пацаном, от которого отвернулись все, кто должен был защищать. Это не было ложью. У Аррена действительно не осталось ничего, кроме этой скалы и запаха драконьего навоза. Я теперь Аррен, как ни крути, и другого дома у меня нет.