Пепельник стоял за его спиной и молчал. Красные глаза двигались от одного лица к другому.
— Вопросы?
Горбач молчал, ноги расставлены, челюсть сжата. Сивый молчал, руки по швам, чуть кивнул сам себе. Я молчал. Сердце стучало в рёбра.
Ловушка, вот она, во всей красе. Тридцать дней, один выход, и он через зверя, которого нужно сломать.
Трещина кивнул.
— Тогда подойдите, — сказал Пепельник. Голос тихий и ровный. — Возьмите инструменты.
Горбач шагнул первым. Подошёл к плите, посмотрел на разложенный комплект. Взял кнут. Ладонь обхватила рукоять плотно, будто всю жизнь это делал. Хруст шагнул к нему, макнул палец в глиняную плошку с чёрной жирной массой и провёл полосу по тыльной стороне запястья Горбача. Тот не дёрнулся.
Сивый подошёл вторым. Взял кнут аккуратнее, двумя пальцами сначала, потом перехватил всей ладонью. Горб мазнул ему по запястью. Сивый посмотрел на чёрную полосу и кивнул.
— Падаль, — сказал Пепельник.
Я стоял на месте и смотрел на плиту, на последний комплект. Кнут из грубой кожи, рукоять обмотана бечёвкой, потемневшая от чужого пота. Крюк. Намордник. Моток верёвки. Флакон с бурой жидкостью.
Кнут. Двадцать лет. Двадцать лет я смотрел на то, что остаётся после кнута. Выбитые зубы, ожоги, шрамы на морде, которые зарастают белой кожей и никогда не обрастают шерстью. Глаза, в которых свет погас. Тигрица, которая ложилась на бок при звуке щелчка и закрывала голову лапами. Медведь, который двенадцать лет прожил в цирке и разучился ходить прямо, потому что его били по спине каждый раз, когда он поднимался в полный рост. Волчица, которая не скалилась, не рычала и не выла — месяцами лежала, потому что внутри ничего не осталось.
Этот кнут. Вот этот, на каменной плите, с чужим потом на рукояти.
— Падаль, сюда, — рявкнул Трещина.
— Падаль, — голос Трещины прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Ты сам пойдешь или тебя притащить? Последний раз говорю: подойди к кнуту.
Старик стоял, ссутулившись, и жевал пустыми деснами. В его выцветших глазах уже не было того любопытства, с которым тот смотрел на меня в бараке. Сейчас там плескалось раздражение человека, которому мешают закончить привычное дело.
Пепельник стоял чуть позади. Неподвижный, как изваяние из серого гранита. Ветер трепал пепельные волосы, но мужчина даже не щурился. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, но я кожей чувствовал ледяное внимание. Горбач и Сивый тоже смотрели. Горбач — с нескрываемым злорадством, Сивый — с каким-то затаенным ожиданием.
Я коротко кивнул. Просто чтобы показать, что слышу.