Черви, идущие на починку казарм, тащились позади и чуть выше, по параллельной тропе, отделённой от нашей каменным выступом. Скорее всего, будут носить камни и брёвна, думал я. Строить им никто не доверит, но таскать тяжёлое, они для этого и нужны. Рабочие руки, расходный материал.
Когда тропы разошлись и нас повели к загонам, а Черви потянулись дальше, вверх, оттуда донеслись голоса.
— Горбач! Ломай на раз, мы знаем!
— Сивый, давай, месяц это много, за две недели сделаешь!
Горбач не обернулся, только плечи чуть расправил. Сивый даже головой не повёл.
Пауза.
— Давай, Падаль! Справишься быстрее!
Голос был знакомый. Коренастый. Тот, что подходил утром. Я не обернулся. Шёл дальше, и ветер унёс крик вверх, к хребту, растворив в сером небе.
Да уж. Невольно собрал вокруг себя людей, а что с этим делать, всё ещё ни единой мысли.
Загоны открылись за поворотом. Каменные стены в два роста, железные решётки, ряды клеток, уходящие вглубь скального уступа. Запах ударил первым: звериный, кислый, с нотой серы и мокрого металла. Потом звуки. Рычание, шипение, скрежет, монотонный удар чего-то тяжёлого о прутья. И поверх всего, тонкий скулёж. Виверна, а может, не одна.
Нас вывели на небольшую площадку перед загонами. Там ждали.
Пепельник стоял неподвижно, руки сложены за спиной. Чёрная кожаная куртка, пепельные волосы до плеч, красные глаза, три капли-татуировки под левым. Лицо без выражения. Рядом с ним, Трещина, сгорбленный, в своей побитой броне.
Перед ними, на каменной плите, врытой в землю и отшлифованной до блеска тысячами прикосновений, лежало снаряжение. Три комплекта, разложенные в ряд. Кнуты из грубой кожи, короткие, тёмные, с потёртыми рукоятями. Рядом с каждым, железный крюк на кожаной петле, флакон с чем-то бурым, моток верёвки, намордник из металлических полос с ремнями.
Мой взгляд скользнул правее, за плиту, дальше, к рядам клеток. Привычка, которую не контролируешь: найти зверя, понять, где он. Я искал серо-синюю чешую и знакомый запах грозы.
Клетка была пуста.
Та самая, третья от края, где сидела Искра. Решётка открыта, пол вычищен. Цепи, которые были прикованы к кольцу в стене, сняты. Пусто.
Что-то провалилось в животе — холодное и тяжёлое. Забрали. Имперцы. Те, в чёрных плащах, которых я видел по дороге к Костянику. Забрали Грозового и увезли.
Или хуже.
— Стоять здесь, — сказал Горб, и мы остановились.
Три Закалённых в ряд, напротив Пепельника и Трещины. Я стоял крайним справа. Ветер шумел поверху, гонял пыль по площадке. Из загонов за спиной продолжал доноситься лязг и ворчание десятков запертых зверей.