— Что ты хочешь сказать? — спросил Пепельник.
Мужчина произносил каждое слово отдельно, вколачивая их в тишину
Я посмотрел на плиту — на кнут с засаленной рукоятью, на крюк, созданный, чтобы рвать живое мясо. В горле встал ком, но я проглотил его.
— Я не могу взять его, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно чисто в этой горной тишине. — Не могу взять кнут. Не могу взять крюк. Я не могу сделать того, что вы просите.
— Мы не просим, Падаль, — отрезал Трещина.
Голос старика стал сухим и жёстким, как старая кожа. В этом Клане не «просили». Здесь не было места вежливости или уговорам. «Просьба» — слово из мира мягких людей, а здесь, на краю Мглы, работали только приказы и их исполнение. Любое колебание воспринималось как поломка в механизме, которую нужно либо исправить ударом, либо выкинуть в пропасть.
Я не отвел взгляда. Игнорируя наставника, смотрел на Пепельника, вкладывая в этот взгляд всё то, что накопил за двадцать лет работы с теми, кого другие считали безнадёжными.
— Я могу быть полезен, — сказал я. — Могу стать кем-то другим здесь. Кем-то, кого у вас ещё не было. И я буду полезен втройне, если вы дадите мне возможность отказаться от этого кнута.
Я смотрел на него, стараясь передать глазами ту единственную правду, которая у меня осталась. Я не бунтовал, просто это было моё окончательное решение, мой личный рубеж, за которым Аррен Громовой Удар заканчивался и оставалась лишь пустая оболочка.
— Хм-м… — Пепельник издал низкий, грудный звук.
Мужчина замолчал — пугающе долго. Ветер трепал полы кожаного плаща, но сам он не шевелился. Его взгляд опустился, он смотрел на каменную плиту, на кнут, и казалось, что взвешивает не только мои слова, но и саму мою суть. Дышал тяжело и грузно, будто каждый вдох давался с усилием — так дышат те, кто привык нести на плечах большой груз.
Трещина нервно переводил взгляд с меня на Железную Руку и обратно. Старик явно чувствовал, как воздух вокруг загустевает, становясь взрывоопасным. Он сделал шаг вперёд, подходя почти вплотную ко мне.
— Падаль, возьми кнут, — прошипел он. В голосе больше не было ярости, только странная тревога. Он почти подгонял меня, пытаясь спасти от того, что могло последовать за моим отказом. — У тебя есть последний шанс. Слышишь? Последний шанс сделать то, что ты должен сделать. Возьми его!
Я чувствовал его дыхание, пахнущее табаком и застарелой «Горечью», видел каждую морщинку на пергаментном лице. Но рука моя не шелохнулась.
— Я не могу, — повторил, глядя сквозь него на Пепельника. — Я не могу и не возьму его.