На белом льне лежала серая пыль, как от камина. Среди нее виднелись алые точки крошечных горящих угольков. Она не рассыпалась, а тлела, оставляя на ткани тусклые, желтоватые ожоги. Запах гари ударил в нос, смешиваясь с влажным теплом парника.
— Это что? — голос вырвался тише, чем я хотела. Горло сжалось, будто я проглотила ком сырой земли.
Дворецкий не поднял глаз. Рука, на которую опирался Амарил, напряглась до дрожи. Костяшки побелели.
— Это приступ, госпожа. — Слова прозвучали ровно, но в этой ровности была пропасть. — Они бывают разными. Долгими и короткими. Он кашляет пеплом. Потому что его драконья кровь слишком сильна. И зверь рвется наружу. Дракон должен дышать пламенем. Но из-за печати он не может… Поэтому… пепел…
Я сделала шаг.
Пол под ногами казался зыбким. Слова укладывались в голове, тяжелые, как камни в карманах утопленника. Пепел. Приступ. Печать. Я видела, как дрожат его плечи. Как вены на шее вздуваются, черные нити, перетягивающие горло. Это не была поза силы. Это была пытка, которую он нес в себе каждый день, молча, без права на слабость.
Маска на его лице сдвинулась. Ремень ослаб от рывка головы, соскользнув на подбородок. Я увидела линию челюсти. Твердую, красиво очерченную. Платок был прижат к губам — тем самым, что шептали мне «птенчик» в грязи и «спи» в темноте чужой спальни. Сейчас они были плотно сжаты. На нижней губе проступила темная капля. Крови.
— Его отец умер от такого приступа, — голос дворецкого прорезал тишину, тихий, как шуршание сухих листьев. — Пепла стало слишком много. Легкие не выдержали. И он задохнулся.
Внутри что-то оборвалось. Холодное, липкое.
Я не знала. Клянусь, я не знала. Я видела в нем только хищника. Только сталь. Только силу, которую он использовал, чтобы ломать двери и вырывать меня из золотой клетки.
Дворецкий подал ему новый платок. Чистый. Безукоризненный.
— Господин хочет, чтобы вы помогли ему, — прошептал он, не отрывая взгляда от пепла на полу. — Он уверен, что если вы снимете с него печать, то приступы прекратятся. Зверь вырвется. И тело перестанет так страшно мучиться.
Амарил поднял голову. В прорезях маски не было мольбы. Только тень. Усталая, темная, выжженная изнутри. Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дворецкого. Голос прозвучал сквозь зубы, сдавленный, будто каждое слово давило на разорванные легкие.
— Уведи ее.
В этом голосе была гордость. Он не хотел, чтобы я видела его слабым. Не хотел, чтобы я была свидетельницей его приступа.
Дворецкий не стал спорить. Его пальцы легли мне на локоть. Не жестко. Бережно. Будто я была хрупкой вазой, которую нужно унести подальше от рушащегося здания. Я позволила увести себя. Ноги шли сами, послушные, ватные. За спиной снова раздался кашель. Не такой страшный, как в первый раз. Глуше. Чаще. Словно зверь царапался изнутри, требуя выхода, но что-то не давало ему вырваться.