Меня взяли под руки. Не грубо, но настойчиво. Пальцы служанок впивались в ткань рукавов, чувствуется, им тоже было страшно. Они вели меня прочь, скользя по плитке бесшумно, словно призраки.
Я не сопротивлялась. Тело слушалось их механически, шаг за шагом уводя от двери, за которой оставалась правда. Но голова моя упорно оборачивалась. Каждый шаг давался с усилием, будто я шла против течения ледяной реки.
В конце коридора, перед поворотом на лестницу, я увидела его силуэт. Дворецкий всё ещё стоял у двери оранжереи. Не двигался. Просто охранял вход. Охранял его слабость от чужих глаз. От моих глаз.
Меня развернули, уводя в глубину дома. Я чувствовала себя предательницей. Оставила его там, одного наедине с болью.
Лестница поглотила нас. Ступени уходили вверх, бесконечные и холодные. Я сделала последний шаг, прежде чем тени коридора скрыли дверь оранжереи, и поняла: я ухожу не в безопасность. Я ухожу в ожидание. И это ожидание будет хуже любого страха.
Тишина коридора давила на перепонки, звенела в ушах, словно после взрыва.
Меня вели под руки. Две служанки — юная, с дрожащими пальцами, и постарше, с лицом, похожим на высохшее яблоко. Их прикосновения были невесомыми, но я ощущала их как кандалы. Они не тянули, они скорее поддерживали, будто я была стеклянной вазой, которую только что спасли от падения, но внутри которой уже побежала трещина.
Я не сопротивлялась. Ноги слушались плохо, словно их наполнили свинцом. Каждый шаг по плитке отдавался в коленях глухим стуком. Я обернулась еще раз, уже на повороте лестницы. Дверь оставалась закрытой. Темное дерево, усиленное железными полосами. За ним — он. Человек, который кашляет смертью.
— Мадам, не смотрите, — прошептала старшая служанка, мягко поворачивая мою голову вперед. — Господин не любит, когда видят его… таким.
«Таким», — повторила я про себя. Слабым. Умирающим. Человечным.
Нас подняли на второй этаж. Коридор здесь был уже, тени — гуще. Светильники горели тускло, их пламя колыхалось от сквозняка.
Стены, обшитые темным деревом, казалось, впитывали свет, не отдавая его обратно. Пахло воском, старой бумагой и чем-то еще — едва уловимым ароматом увядших цветов, который пропитал сам воздух этого дома.
Меня привели в мою комнату. Ту самую, где вчера ночью он касался меня через одеяло. Где на столе все еще стоял букет паучьих лилий. Теперь они казались мне не подарком, а напоминанием. Красные лепестки поникли за ночь, края почернели, словно тронутые чужой болью.
— Вам принести чай? — спросила юная служанка, остановившись у порога. В ее глазах — тревога.