Просто больше не спешил.
— Ну что, Лебедева, — сказал он хрипло. — Всё ещё считаешь меня худшим вариантом?
Я посмотрела на него.
На разбитую когда-то губу, которая уже почти зажила.
На глаза, в которых всё ещё было слишком много упрямства.
На этого невозможного, сложного, бешеного парня, который ворвался в мою жизнь как катастрофа, а стал тем, без кого я уже не представляла ни одного следующего дня.
— Да, — сказала я.
Он приподнял бровь.
— Да?
Я шагнула ближе.
— Ты ужасный вариант, Громов.
Он медленно улыбнулся.
— Но?
Я взяла его медаль из руки, повертела в пальцах и повесила ему обратно на шею.
— Но мой.
Марк замер.
Вот просто замер.
И в эту секунду я впервые увидела, как его уверенность ломается не от злости, не от боли, не от удара.
А от счастья.
Он выдохнул и притянул меня к себе.
Не резко.
Не напоказ.
Просто обнял так, будто наконец получил право.
Я прижалась к нему, закрыла глаза и услышала, как быстро бьётся его сердце.
— Повтори, — сказал он тихо мне в волосы.
— Нет.
— Ника.
— Не обнаглей.
— Я выиграл финал. Мне можно.
Я подняла голову.
— Команда выиграла финал.
Он усмехнулся.
— А я выиграл тебя.
Я хотела возмутиться.
Правда хотела.
Но он смотрел так, что все слова закончились.
— Нет, — сказала я мягко. — Меня нельзя выиграть.
Он стал серьёзнее.
Кивнул.
— Знаю.
Потом взял мою руку и переплёл наши пальцы.
— Тогда скажи правильно.
Я посмотрела на наши руки.
Потом на него.
— Я выбрала тебя.
Он закрыл глаза на секунду.
И в этой секунде было всё.
Все драки.
Все ссоры.
Все глупые пари.
Вся боль.
Весь страх.
И то, что осталось после них.
Мы вышли на пустеющую арену уже позже, когда почти все разошлись.
Лёд был исцарапан после матча, прожекторы горели мягче, трибуны пустели, где-то далеко убирали флаги.
Марк вывел меня на лёд, хотя я сопротивлялась.
— Я упаду.
— Поймаю.
— Самоуверенный.
— Твой.
Я фыркнула, но руку не отпустила.
Он медленно повёл меня по льду.
Я цеплялась за него, ругалась, поскальзывалась, один раз всё-таки чуть не упала, и он поймал меня за талию, смеясь так открыто, что у меня внутри стало тепло.
— Видишь? — сказал он. — Я же говорил.
— Что?
— Поймаю.
Я посмотрела на него.
На пустую арену.
На его руку у меня на талии.
На лёд, где всё началось по-настоящему.
И вдруг поняла: я больше не боюсь.
Ни его.
Ни себя.
Ни того, что будет дальше.
Марк наклонился ближе.
— Ну что, Лебедева? Всё ещё споришь?
Я улыбнулась.
Впервые — без злости.
— Нет, Громов.
Он замер, будто не поверил.
Я поднялась на носки и сама поцеловала его.
Медленно.
Спокойно.
Уверенно.
И, кажется, впервые за всю нашу историю я действительно не захотела спорить.