У студентов у входа.
У тренера.
У Кирилла.
У его отца.
Марк посмотрел на наши сцепленные пальцы.
Потом на меня.
И в его лице что-то дрогнуло.
Не победа.
Не самодовольство.
Счастье.
Осторожное.
Непривычное.
Почти детское.
— Не смотри так, — сказала я.
— Как?
— Будто выиграл.
Он чуть наклонился ко мне.
— Я не выиграл.
— Нет?
— Нет.
Его пальцы сжали мои крепче.
— Меня выбрали.
И от этой фразы у меня внутри стало так тихо, что я впервые за много дней не захотела спорить.
Марка допустили к игре через три недели.
Не сразу.
Сначала были справки, осмотры, злой врач, который смотрел на него так, будто мечтал приковать к кровати наручниками, потом тренер, который каждый день обещал выкинуть его с арены, если тот хотя бы раз попробует геройствовать.
Марк молчал.
И, к моему удивлению, слушался.
Почти.
Он больше не лез в драки.
Не срывался на Кирилла.
Не отвечал отцу на провокации.
А если очень хотелось — просто смотрел на меня, и я уже по одному его лицу понимала: внутри он всё ещё тот же Громов, просто теперь учится держать себя в руках.
Это было странно.
И красиво.
Финальный матч пришёл слишком быстро.
Арена была забита.
Студенты, команда, тренеры, преподаватели, кто-то из администрации, даже те, кто никогда не интересовался хоккеем, пришли посмотреть, как Марк Громов возвращается на лёд после скандала.
Я сидела на трибуне рядом с Асей.
Руки были ледяные.
— Ты сейчас выглядишь так, будто сама будешь играть, — сказала она.
— Замолчи.
— Ага. Любовь делает людей грубыми.
Я даже не ответила.
Потому что в этот момент на лёд вышла команда.
Сначала Кирилл.
Трибуны встретили его криками. Он поднял клюшку, коротко улыбнулся и сразу поехал к борту.
Потом вышел Марк.
И арена взорвалась.
Не просто закричала.
Взорвалась.
Марк выехал последним, в чёрной форме с красными полосами, с мокрыми тёмными волосами под шлемом и этим своим взглядом, от которого у меня всё внутри сжалось.
Он сделал круг по льду.
Потом остановился у борта прямо напротив меня.
Поднял голову.
Нашёл меня среди сотни лиц.
И улыбнулся.
Не нагло.
Не победно.
А так, будто всё, что ему было нужно, уже здесь.
Я прижала пальцы к стеклу.
Он коротко коснулся клюшкой борта напротив моей руки.
И уехал к команде.
Матч начался резко.
С первых секунд стало понятно: никто не собирается играть красиво и осторожно. Шайба летала от борта к борту, игроки сталкивались плечами, трибуны ревели, тренер орал так, что его было слышно даже через стекло.
Марк держался.
Я видела.
Он играл жёстко, быстро, но уже не безумно. Не так, как раньше, когда будто пытался доказать всему миру, что ему всё равно, больно или нет.