— Ты очень своеобразно выражаешь заботу, — пробормотал он.
— Я и не обещала, что тебе понравится.
Кость встала на место с сухим, неприятным щелчком. Он вздрогнул, но не отдёрнул крыло. Я быстро зафиксировала его повязками и ремнями, достаточно крепко, чтобы он не повредил всё снова, но не настолько туго, чтобы пережимать ткани. Только после этого снова вернулась к боку.
И вот тут мне пришлось сделать то, чего я не делала уже целый год.
Использовать дар.
Я не трогала его с тех пор, как ушла. Мне хватило одного раза, чтобы понять: если дар используют не по твоей воле, он перестаёт быть твоим. А я не собиралась снова становиться чьим-то инструментом.
Но выбора нет. Камень ползёт к сердцу. Если я не остановлю его, он умрёт здесь, а вместе с ним — и всё, что вокруг.
К тому же Орден далеко, и есть большая вероятность, что меня никто не заметит.
Я положила ладонь на границу между живой чешуёй и камнем и закрыла глаза.
Мой дар — это внимание. Полное, сосредоточенное, почти болезненное. Чтобы исцелить тело, мне нужно его почувствовать, услышать и понять, где оно споткнулось, где застряло, где уже не справляется само. И направить туда поток силы.
Спустя несколько мгновений я почувствовала его целиком: горячую кровь, тяжёлое дыхание, медленный, мощный ритм огромного сердца. А потом добралась до проклятия.
Оно было живым. Холодным, голодным и упрямым. Цеплялось, росло и жрало всё, до чего могло дотянуться: кожу, мышцы, кости, жизнь. Медленно и безжалостно превращало всё в камень.
Я осторожно толкнула его своим даром.
И оно ответило. Но не только оно…
Меня как будто ударило изнутри чужими чувствами, которые на секунду стали моими собственными.
Я почувствовала его боль. Старую, глубокую, привычную и сильную, хотя он, кажется, давно перестал её замечать. Я почувствовала сдержанную, холодную ярость, явно направленную не на меня, а на кого-то очень далёкого. И страх, спрятанный так глубоко, что он, похоже, давно про него забыл. А под всем этим — плотное, тяжёлое одиночество.
Я резко отдёрнула руку.
Он вздрогул всем телом, и по каменной полосе пошла трещина.
— Что ты сделала? — резко спросил он, его голос прозвучал глухо и напряжённо.
— Ничего, — ответила я, стараясь держать голос ровным, хотя рука у меня заметно задрожала.
— Ты была внутри.
— Когда работаешь с проклятием, оно иногда открывает канал.
— И что ты почувствовала?
Я подняла на него глаза и уперлась в его взгляд, прямой и слишком внимательный. В нём не было злости, только напряжение и настороженность, а ещё что-то очень похожее на страх за то, что я могла увидеть слишком много, понять нечто сокровенное.