Испугался. Не ее. Себя. Того, что чувствую.
Того, что могу снова потерять кого-то, кто стал важен. Того, что если позволю себе любить и потеряю, это будет конец. Окончательный, бесповоротный. Я не переживу еще одну потерю. Не смогу.
Поэтому ушел. Поэтому сказал «ошибка». Поэтому утром был холоден и отстранен, как будто вчерашняя ночь приснилась нам обоим.
Трус .
Марина заглядывает в кабинет, напоминает о совещании через двадцать минут. Важные партнеры, многомиллионный контракт, полгода подготовки. Киваю, она уходит. Смотрю на часы: одиннадцать сорок. Совещание в полдень. Времени достаточно, чтобы собраться, надеть маску, стать тем Никитой Волжиным, которого все знают и боятся.
Вместо этого я думаю Дине.
О том, как она сидела в кресле напротив, поджав ноги, с бокалом вина в руках. О том, как смеялась, рассказывая про отца и его бесконечные командировки. О том, как замолкала, когда воспоминания становились слишком болезненными, и я видел тень в ее глазах. Ту самую, которую знаю по собственному отражению.
О том, как она ответила на мой поцелуй.
Она не отшатнулась. Не замерла, не напряглась – как тогда, в холле отеля, когда я впервые попытался ее поцеловать. Она ответила. Приподнялась на цыпочках, положила руки мне на грудь, я чувствовал, как бьется ее сердце: быстро, неровно, в такт моему.
А потом я все разрушил.
Одним словом. Одним идиотским словом, которое вылетело раньше, чем я успел подумать. «Ошибка». Как будто это она ошибка. Как будто то, что между нами происходит – ошибка. Как будто я не провел последние дни, считая минуты до момента, когда снова ее увижу.
Телефон на столе. Ее номер в контактах. Я мог бы позвонить, объяснить, попросить прощения. Но что я скажу? «Прости, что сбежал, я просто до смерти боюсь того, что чувствую»? «Прости, что был идиотом, но меня можно понять, ведь последний раз, когда я любил женщину, она погибла»?
Звучит жалко. Звучит как оправдание. А я ненавижу оправдания – свои и чужие.
Мне сорок два года. У меня нет права на ошибку. Нет права на трусость, на слабость, на бегство. Всю жизнь я шел вперед, несмотря ни на что. Строил бизнес, когда все говорили, что я сумасшедший. Поднимался после каждого падения. Хоронил родителей, хоронил жену, хоронил нерожденного ребенка – и продолжал жить, потому что останавливаться нельзя .
А теперь я сижу в кабинете и боюсь женщины с голубыми глазами в серой дымке. глазами.
Нет.
Не ее боюсь. Боюсь потерять ее. Боюсь, что если сейчас не встану с этого кресла, не поеду к ней, не скажу все, что должен был сказать вчера ночью – я потеряю ее навсегда. И это будет моя вина. Только моя.