Поворот на Чехов мелькнул в свете фар каким-то унылым, тёмным призраком.
В этот момент в голове совершенно ясно щёлкнуло, будто кто-то медленно переключил слайд в старом проекторе.
Вспышка была яркой, до рези в глазах. Снег, слякоть, крыльцо ЗАГСа. Марина смеётся, запрокинув голову. На ней до смешного дешёвая, светло серая шубка из искутственного меха, который уже через месяц сваляется в колтуны, но сейчас она стопроцентно искренне считает себя королевой. Я — то есть Гена — держу в руке бутылку шампанского. Пластиковый стаканчик треснул в руке, вино медленно льётся на манжету пиджака, но нам в тот самый момент абсолютно плевать. Мы счастливы. Мы всей душой верим, что впереди — только светлое будущее, свой собственный дом и куча детей.
«Дураки, — подумал я, возвращаясь в реальность мокрой трассы М2. — Какими же вы были клиническими идиотами».
Воспоминание полностью погасло, оставив после себя непонятный отчётливый привкус кислого дешёвого вина и какой-то тоскливой, почти щенячьей нежности. Этот Гена любил её. По-настоящему, без всяких брачных контрактов и тщательных проверок службой безопасности. И пролюбил он её так же искренне, так же бездарно.
Стрелка спидометра дрожала на ста десяти. «Шкода» шла на пределе комфорта, подвеска слегка громко гремела на стыках, как будто тихо жалуясь на жизнь.
Впереди показался пост ДПС. Обычная небольшая будка, скучающий инспектор с палочкой.
Щелк. Новый слайд.
Я стою у капота, дождь очень сильно хлещет за шиворот. Инспектор — невмеру толстый такой человек, лениво заполняет протокол. Превышение на сорок километров. Штраф. Гена в уме лихорадочно пересчитывает бюджет на месяц. Если заплатить сейчас, со скидкой, то однозначно точно не хватит на новые свечи зажигания. А если не менять свечи, машина будет жрать бензин как не в себя. Замкнутый круг нищеты. Он стоит, слегка униженно кивает, мнёт в руках шапку и чувствует себя маленьким, абсолютно ничтожным винтиком, который вот-вот окончательно сорвёт резьбу.
Я машинально сбросил скорость до разрешённых девяноста. Рефлексы тела работали значительно быстрее, чем мой аналитический ум. Гена боялся власти. Любой. Даже вахтёра на небольшом шлагбауме. Я скрипнул зубами. Придётся жестко выжигать из себя это холопство калёным железом. Макс Викторов открывал двери министерств ногой, а не кланялся каждому сержанту.
Километровые столбы медленно мелькали за окном, как страницы чужого, явно плохо написанного дневника. Каждый очередной поворот, каждая темноватая вывеска «Шаурма 24», каждая очередная яма на асфальте отзывались внутри вполне отчётливым эхом чужой памяти. Здесь он пробил колесо. Тут подвозил пьяную компанию, которая так и не заплатила. Там, в тёмной лесополосе, жарил шашлыки с друзьями, когда ещё были друзья.