Справа — комната. Диван-книжка неопределенного бурого, тёмного цвета. Пружина с правой стороны торчала наружу, как ребро у очень голодной собаки. Напротив — тумба из ДСП, а на ней — «король» этой небольшой квартиры. Телевизор «Самсунг», тридцать два дюйма. Единственная вещь, которая не выглядела так, будто её совсем давно достали с помойки. Пульт лежал рядом, тщательно замотанный в полиэтиленовый пакетик.
Человек берёг пульт. Чтобы кнопочки со временем не стёрлись.
Я прошёл на кухню. Пять шагов — и ты просто упёрся в плиту.
Холодильник «Индезит» рычал, как раненый зверь, при этом сильно вибрируя всем своим корпусом. На столе — клеёнка с узором из подсолнухов, вся в глубоких порезах от ножа. Две табуретки. Одна кривая, под ножку подложена сложенная в несколько слоев газетка.
На подоконнике медленно чах, умирая долгой и мучительной смертью, какой-то несчастный, совсем засохший кактус. Рядом с ним, как своеобразный памятник погибшим надеждам, стояла пустая бутылка из-под «Жигулёвского». В конченом итоге это и было всё, что осталось от прежней жизни в этих стенах.
Я аккуратно опустился на табуретку. Она слегка жалобно скрипнула, угрожая прямо сейчас развалиться подо мной.
Внутри что-то оборвалось.
Это был не просто шок. Это было постепенное осознание полного масштаба катастрофы. Я всегда любил пространство. Высокие потолки, где чувствовался воздух и свет. Моя гардеробная была значительно больше, чем вся эта тёмная конура. Моя просторная ванная комната стоила гораздо больше, чем весь этот подъезд, не удивлюсь, если даже вместе с жильцами.
И вот я здесь. Просто заперт в теле неудачника, в квартире, которая медленно и методично душит своей убогостью и запущенностью.
Я почувствовал, как к горлу постепенно подкатывает очень тяжёлый ком. Не жалости к себе, нет. Брезгливости. Животного, первобытного отвращения к этой совершенно чужой среде обитания. Макс Викторов, акула бизнеса, человек года по версии РБК, сидел на шаткой табуретке и смотрел на тёмную клеёнку с подсолнухами.
— Сука, — тихо прошептал я.
Слово так и повисло в воздухе, незаметно смешиваясь с монотонным гудением холодильника.
Мне очень захотелось заорать. Разнести эту маленькую кухню, разбить этот чёртов телевизор, вышвырнуть бутылку в окно вместе с табуреткой.
Но я сидел абсолютно неподвижно. Тридцать секунд. Ровно столько я дал себе на панику и отчаяние. Это вполне допустимая но необходимая роскошь. Больше — нельзя. Больше — это уже капитуляция.
Я очень глубоко вдохнул, сильно втягивая ноздрями тяжёлый запах бедности. Выдохнул.