Нежность.
Злость.
Любовь.
Обида.
Усталость.
Голод по тому, чего уже не вернуть.
— Как ты это сделал? — шепнула я.
Он качнул плечом.
— Не знаю. Может, он чувствует, что я тоже бешеный.
Я невольно хмыкнула.
Потом Артём посмотрел на меня внимательно.
— Когда ты ела?
Я отвела взгляд.
— Не помню.
— Отлично.
Он отнёс сына в детскую, вернулся и без лишних слов пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал еду, разогрел, поставил передо мной тарелку.
— Ешь.
— Я не хочу.
— Ешь, Ева.
И что-то в этом тоне — не приказ, а старая, знакомая привычка заботиться — вдруг ударило сильнее любой грубости.
Потому что я так отчаянно по этому скучала.
Я ела молча.
А он сидел напротив, и мы впервые за долгое время не спорили.
Не защищались.
Просто были двумя измученными взрослыми, у которых общий сын и слишком длинная история между рёбрами.
Когда я доела, он тихо сказал:
— Ты не обязана тянуть всё одна.
У меня защипало глаза.
— Поздно.
Он смотрел очень прямо.
— Для помощи — нет.
Глава 61
Через неделю он впервые предложил забрать Мирона к себе.
Не насовсем. Не на день. Не на ночь.
На три часа.
И этого хватило, чтобы во мне сработала вся система тревоги.
— Нет.
Артём даже не моргнул.
Мы стояли у пеленального столика, он помогал застёгивать комбинезон на сыне перед прогулкой, и его предложение прозвучало почти буднично:
— В субботу заберу его к себе на три часа.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ему два месяца.
— И?
— И ему нужна мать рядом.
— У него есть мать. Я не собираюсь её отменять на три часа.
Я сжала губы.
— Он маленький.
— Я тоже это вижу.
— Ему нужен привычный режим.
— Я умею соблюдать режим.
— Артём…
— Что?
Он выпрямился. Встал напротив. Высокий, спокойный, уже заранее раздражённый моей реакцией.
— Я не отдам его.
— Ты говоришь так, будто я его забираю навсегда.
— А откуда мне знать, что ты не воспользуешься этим, чтобы…
Я осеклась.
Потому что сама услышала, насколько это звучит дико.
Он медленно сузил глаза.
— Чтобы что?
— Чтобы потом сказать: “он спокойно был у меня, значит, может и больше”.
— Господи.
Он отвернулся, стиснул пальцами переносицу и на секунду прикрыл глаза.
— Ты слышишь себя?
— Очень хорошо.
— Нет, Ева. Ты не слышишь. Ты сейчас говоришь как человек, который уже заранее приписал мне всё худшее и на этом строит оборону.
Я сложила руки на груди.
— А у меня есть основания не строить?
Он посмотрел так, что стало холодно.
— Если ты и дальше будешь считать меня врагом, мы очень быстро придём в суд.
Вот.
Вот оно.
Слово, которого я боялась.
Суд.
В комнате стало тихо.
Даже Мирон, будто чувствуя напряжение, лежал удивительно спокойно и сосал кулак, не отрывая от нас серьёзного взгляда.