Я ненавидела это в себе.
Особенно в те моменты, когда Артём приезжал к сыну и был с ним таким… правильным.
Не идеальным — нет. С младенцем вообще трудно быть идеальным. Он путался в застёжках бодиков, слишком сильно кутал Мирона в одеяло, однажды перепутал крем от опрелостей с массажным маслом и потом полчаса злился на себя молча, с каменным лицом. Но при этом он учился.
Быстро.
Жадно.
Так, будто отцовство для него не обязанность, а кислород, которого слишком долго лишали.
Он помнил, когда сыну давали витамин D.
Знал, в каком положении Мирон быстрее засыпает после кормления.
Замечал по крошечному изменению плача, когда это колики, а когда просто усталость.
И каждый раз, видя это, я чувствовала, как внутри меня сталкиваются две силы.
Одна шептала: ты всё сделала правильно, ты защищала ребёнка.
Другая резала больнее: ты украла у них эти месяцы.
Появление Леры только добавило яда.
На третий день после той сцены у окна Артём приехал как ни в чём не бывало. Без Леры, разумеется. С пакетами из аптеки и новой смесью от колик, которую кто-то ему посоветовал.
— Это может помочь, — сказал он, ставя коробки на стол.
Я холодно кивнула.
— Спасибо.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Ты до сих пор злишься.
— Нет. Мне всё равно.
— Опять врёшь.
— А ты опять думаешь, что можешь читать меня, как открытую книгу.
— Ты слишком предсказуемо холодная, когда ревнуешь.
У меня загорелись щёки.
— Не начинай.
— Почему? Боишься признать?
— Я боюсь только того, что при сыне мы опять начнём нести друг другу то, о чём потом пожалеем.
На секунду его лицо изменилось.
Словно это задело.
И, наверное, задело сильнее, чем я хотела.
— Я не привёл её сюда, — сказал он уже без насмешки. — И не приведу.
— Как благородно.
— Ева.
— Что?
Он сделал шаг ближе.
— Лера действительно консультант.
— Ну конечно.
— И она знает о Мироне.
Я замерла.
— Что?
— Я не скрываю сына.
Это было сказано так просто, что меня будто ударили по рёбрам.
Не скрываю сына.
Конечно.
Почему бы и нет?
Мужчинам вообще проще быть честными там, где женщины из страха превращаются в кротов.
— И что она сказала? — спросила я, сама не понимая, зачем.
— Что я выгляжу как человек, которому наконец выдали сердце обратно.
У меня перехватило дыхание.
Глупо.
Так чертовски глупо.
Но именно в этот момент ревность вдруг смешалась с чем-то другим — болезненным облегчением. Потому что если женщина рядом с ним знает о сыне и всё равно остаётся, значит, дело не в тайной любовнице. Значит, хотя бы здесь я не умираю от правды.
— Это всё, что ты хотел сообщить? — спросила я, пряча лицо за равнодушием.
Он долго смотрел на меня.