— Ты мне угрожаешь? — спросила я очень тихо.
— Я предупреждаю.
— Какая разница.
— Для меня — большая.
— Для меня — нет.
Он шагнул ко мне ближе.
— Я не хочу суда.
— Тогда не дави.
— А я не хочу выпрашивать у тебя право быть отцом, как милостыню.
Слова резанули по живому.
Я схватилась за край столика.
— Ты не выпрашиваешь. Ты врываешься.
— Потому что ты не оставила мне другого варианта!
Мы замолчали.
Оба тяжело дыша.
Мирон тихо захныкал.
Я сразу взяла его на руки, и это простое движение, кажется, добило Артёма сильнее любого моего слова. Потому что каждый раз, когда я инстинктивно тянулась к сыну первой, он видел: да, биология на моей стороне. Пока. Пока ребёнок маленький. Пока он успевает только догонять.
— Я не сделаю ему плохо, — сказал он уже тише. — Никогда.
Я прижала Мирона к груди крепче.
— Я знаю.
— Тогда в чём проблема?
Я посмотрела ему в глаза.
И сказала честно:
— В том, что я тебе до конца не доверяю.
Вот это было настоящим ударом.
Не крик.
Не обвинение.
А тихая, голая правда.
Он побледнел.
И на секунду стал выглядеть не сильным мужчиной, а человеком, у которого отняли что-то очень важное.
— Понял, — сказал он.
Надел пальто.
И ушёл.
А я осталась с сыном на руках и чувством, что сама только что толкнула нас на следующую ступень вниз.
Глава 62
После той ссоры он не приезжал четыре дня.
Кто-то со стороны, возможно, сказал бы: ну и хорошо. Передышка. Воздух. Возможность выдохнуть. Но проблема была в том, что за эти месяцы Мирон уже начал узнавать отца.
Да, в два с половиной месяца это ещё не осознанное узнавание, не “папа пришёл”, но что-то телесное уже было. Он оживлялся от этого голоса. Замирал, когда Артём брал его на руки. Иногда успокаивался быстрее. И в эти четыре дня сын вечерами становился беспокойнее.
Конечно, можно было всё списать на погоду, на скачок роста, на живот, на что угодно.
Но я всё равно думала о другом.
И ненавидела себя за эти мысли.
На пятый день он написал:
“Завтра в 11 заеду. Если не откроешь — подаю через адвокатов.”
Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне снова закипает смесь страха и ярости.
Вот.
Вот почему я не доверяю.
Потому что за любой мягкостью у него всё равно где-то в рукаве лежит железо.
Я не ответила.
На следующий день он приехал ровно в 11.
С цветами для мамы.
С пакетом игрушек для сына.
С лицом человека, который решил держаться на пределе вежливости, чтобы не убить всех вокруг.
Мама открыла ему сама.
— Проходи, — сказала сухо.
Я стояла в гостиной с Мироном на руках.
Он посмотрел на сына первым.
Потом на меня.
— Привет.
— Привет.
— Я не хочу воевать.
— Тогда не начинай с угроз.