Взгляд скользнул по моему лицу, потом за спину, вглубь квартиры.
Он уже точно знал, что сын здесь.
— Можно войти? — спросил он.
Я ответила раньше, чем успела подумать:
— Нет.
У него дрогнуло веко.
— Ева.
— Нет.
И в этот момент рядом появилась адвокат.
— Добрый вечер, Артём Игоревич. Думаю, разговор действительно лучше вести спокойно.
Он перевёл взгляд на неё. На секунду. Потом снова на меня.
— Ты подготовилась.
— А ты удивлён?
— Нет.
Голос у него был такой низкий и хриплый, что у меня опять подогнулись колени.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда здесь. На пороге. Без проблем.
Мама встала чуть позади меня. Саша — у стены в коридоре. Наверное, со стороны это выглядело почти смешно: я и мой маленький отряд женщин против одного мужчины.
Но этот мужчина стоил целой армии.
— Почему? — спросил он.
Всего одно слово.
Именно так. Без крика. Без длинных вступлений.
И именно поэтому оно ударило так сильно.
— Ты о чём? — спросила я, хотя прекрасно понимала.
Он шагнул ближе.
Совсем немного. Но я всё равно напряглась.
— Почему ты скрыла от меня сына?
На кухне капала вода из крана. В комнате тихо сопел Мирон. Соседи, кажется, включили телевизор — за стеной глухо бубнило что-то про новости. А я стояла и понимала: вот сейчас мне либо врать дальше, либо впервые до конца сказать правду.
— Потому что боялась, — выдохнула я.
Он застыл.
— Меня?
— Тебя рядом с нами.
Это была страшная, неровная, но правда.
Его лицо стало каменным.
— Объясни.
— Нет.
— Объясни, чёрт возьми!
Мама вздрогнула. Адвокат сделала шаг вперёд. Я стиснула челюсти.
— Не повышай голос в моём доме.
Он закрыл глаза.
Сделал вдох.
Потом сказал уже тише:
— Хорошо. Тогда скажи по-другому. Почему ты решила, что имеешь право лишить меня моего ребёнка?
Вот это было самым больным.
Потому что где-то очень глубоко я знала: не имею.
Но знание и материнский страх редко идут в одну сторону.
— Я никого не лишала, — сказала я глухо. — Я защищала сына.
— От кого?
— От тебя.
Он побледнел так резко, что даже мама ахнула едва слышно.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом он очень тихо спросил:
— Ты правда считаешь меня таким чудовищем?
Я посмотрела ему в лицо.
Красивое. Родное. Разбитое.
И почти сломалась.
— Я считаю тебя человеком, который не умеет останавливаться, когда уверен, что прав.
Он усмехнулся.
Не радостно.
Почти мёртво.
— И поэтому ты решила, что лучше просто украсть у меня первые месяцы его жизни?
Я не нашлась, что ответить.
Потому что слово “украсть” было жестоким.
И страшно точным.
Глава 53
Разговор тянулся почти час.
Наверное, со стороны могло показаться, что мы разговариваем цивилизованно. Никто не бил посуду. Никто не орал матом. Никто не угрожал немедленно вызвать полицию. Но внутри этой внешней сдержанности бушевало такое, что меня под конец уже трясло.