Слишком рано. Слишком опасно.
— Артём, — тихо сказала я, — ты ведь не женат? Не в отношениях? Ничего такого, что потом внезапно всплывёт и добьёт меня?
Он покачал головой.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я много работал. Потому что рядом со мной мало кому было хорошо. Потому что мне казалось: на личное ещё будет время.
— А теперь?
Он долго смотрел на меня.
— А теперь я не уверен, что время вообще спрашивает, готов ли ты.
У меня кольнуло в груди.
Еда пришла, но я почти не чувствовала вкуса. Мы всё больше говорили не о внешнем, а о себе. О детстве. О страхах. О том, как я ненавижу зависеть от чужих решений. О том, как он ненавидит беспомощность. О моей маме. О его матери, которая пахла аптекой и лавандовым мылом и умерла слишком рано, оставив ему ощущение, что мир в любой момент может отнять самое дорогое без объяснений.
Наверное, именно тогда я впервые поняла, откуда в нём эта жёсткость.
Это был не холод.
Это была броня.
После ужина мы долго сидели в машине у моего дома.
Опять.
Словно каждый раз упирались в одну и ту же черту и не могли решить, переходить её или нет.
— Я не хочу сейчас подниматься, — призналась я.
Он повернулся ко мне.
— Почему?
— Потому что тогда всё закончится до завтра.
— Не закончится.
— Для меня — да.
Это была правда. Дома я снова становилась обычной Евой: дочь, студентка, девочка из маленькой квартиры, которая считает деньги до зарплаты мамы. А рядом с ним я вдруг чувствовала себя женщиной. Той, которой можно желать. Которую можно видеть не сквозь, а глубоко.
Он медленно протянул руку и коснулся костяшками пальцев моей щеки.
— Посмотри на меня.
Я посмотрела.
И всё.
Опять.
Как будто между нами нет кожи, нет воздуха, нет ничего, что защищало бы от чужого взгляда.
— Я хочу тебя, — сказал он тихо. — Очень. До глупости. До злости на самого себя. Но я не хочу, чтобы завтра утром ты думала, что всё произошло потому, что я сильнее, старше или умею давить.
У меня задрожали губы.
— А если я завтра буду думать, что всё произошло потому, что я сама этого хотела?
Он прикрыл глаза.
Сжал пальцы на руле.
— Не говори так, если не готова, чтобы я перестал останавливаться.
— А если готова?
Между нами стало так тихо, что я услышала, как капли бьют по крыше машины.
Он повернулся ко мне всем корпусом. Очень медленно. Словно давая последнюю возможность отступить.
— Ева, — сказал он почти шёпотом, — если ты сейчас скажешь “да”, я поеду не домой.
У меня внутри всё сжалось.
Страх.
Жар.
Сладкое безумие.
И какое-то странное, глубокое чувство правильности именно в этой неправильности.
Я знала, что после этого вечера моя жизнь станет другой.