Романтика? Иногда.
Тревога? Почти всегда.
Желание? Постоянно.
Осторожность? Болезненная.
Он всё чаще оставался на ужин.
Иногда укладывал Мирона вместе со мной — точнее, пытался, потому что сын пока признавал только три главные силы мира: грудь, укачивание и случайную милость собственных нервов.
Мы начали смеяться.
По-настоящему.
Не через силу.
Например, когда Артём с серьёзнейшим лицом пытался петь колыбельную и сбивался на какую-то маршевую мелодию.
Или когда Мирон впервые обслюнявил ему весь воротник рубашки, а тот стоял с видом оскорблённого аристократа, попавшего в свинарник.
Эти мелкие, нелепые, обычные моменты делали своё страшное дело.
Они возвращали мне желание не просто мириться.
Жить.
С ним.
И в этом опять была опасность.
Потому что вместе с нежностью возвращалось и тело.
Однажды вечером, когда Мирон уснул рано и крепко, мы с Артёмом остались на кухне вдвоём. Он стоял у окна, я делала чай. Вдруг свет мигнул и на секунду погас. Я вздрогнула. Чайная ложка звякнула о кружку.
— Боишься темноты? — спросил он, подходя ближе.
— Не темноты. Резких отключений.
— Почему?
— В детстве один раз застряли с папой в лифте. Мне было девять. С тех пор не люблю, когда всё резко обрывается.
Он остановился совсем рядом.
— Символично.
Я подняла на него глаза.
Слишком близко.
Опять.
— Что?
— Ты всю жизнь, похоже, боишься, что тебя запрут там, где не будет выхода.
Меня будто током ударило.
— Это ты сейчас про лифт или про нас?
— Про тебя. Всю.
Тишина между нами стала густой и горячей.
— Иногда мне кажется, — сказал он тихо, — что ты ушла от меня не потому, что не любила. А потому, что в какой-то момент решила: рядом со мной дверь захлопнулась.
Я сглотнула.
— Да.
Одно короткое слово.
Он моргнул.
Кажется, даже этого не ожидал.
— И сейчас? — спросил он.
Я смотрела в его глаза.
Видела там всё: вину, любовь, голод, осторожность, страх спугнуть.
— Сейчас дверь приоткрыта.
У него дрогнули губы.
— Это уже чудо.
Я не успела ответить.
Он поцеловал меня.
Очень медленно.
Так, словно спрашивал снова и снова в каждом движении: точно? точно? точно?
И я отвечала.
Всем телом.
Без слов.
Да, да, да.
Пока нас не прервал резкий детский плач из спальни.
Мы одновременно отпрянули и рассмеялись.
— У него феноменальное чувство драматургии, — хрипло сказал Артём.
— Весь в тебя.
— Не ври. Весь в тебя.
И это было… счастье.
Неполное.
Хрупкое.
Но счастье.
Глава 92
Именно в тот момент, когда я почти начала верить, что у нас правда может получиться, жизнь снова решила проверить нас на прочность.
Отец Артёма пригласил нас на ужин.
Нас.
Всех троих.
Если бы кто-то со стороны слышал, как это прозвучало, он бы, наверное, не понял, почему у меня сразу похолодели руки. Но я слишком хорошо знала этого человека. Его сухой взгляд, его манеру говорить через смысловые швы, его нелюбовь к слабости и привычку оценивать людей по тому, насколько они соответствуют конструкции мира, в которую он верит.