Когда Мирон наконец уснул, было почти два часа ночи.
Я села прямо на пол у кроватки.
Спиной к стене.
Ноги поджаты.
Глаза закрываются сами.
Артём сел рядом.
Тоже на пол.
Между нами было полметра тишины и целая история.
— Можно спросить одну вещь? — сказал он очень тихо.
— Угу.
— Когда ты поняла, что больше не доверяешь мне?
Вопрос прошёл по коже как холодная вода.
Я открыла глаза.
Посмотрела на тень от кроватки, на маленькую ладонь Мирона, на ночник в углу.
— Не в один момент, — ответила я. — Наверное, это и было самое страшное. Если бы был один удар, один факт, одна измена, одна пощёчина — было бы проще. А у нас это случилось слоями. Из того, как ты всё решал. Из того, как говорил “я знаю лучше”. Из того, как будто постепенно место рядом с тобой стало сужаться до формы, в которой мне можно дышать только правильно.
Он молчал.
Не защищался.
Не спорил.
Это уже само по себе было новым.
— А Инесса? — спросил он.
Я горько усмехнулась.
— Инесса была не причиной. Она была лампочкой. Под которой я вдруг увидела всё, что уже копилось в темноте.
Он закрыл глаза на секунду.
— Я так сильно хотел, чтобы моя жизнь была управляемой, что начал путать любовь с управлением.
— Да.
— И ты испугалась, что ребёнок тоже станет частью этого.
Я сглотнула.
— Да.
Вслух это признание до сих пор звучало как приговор.
Он кивнул.
Очень медленно.
— Я злился на тебя за сына, — сказал он. — И до сих пор злюсь. Наверное, буду злиться ещё долго. Но в последнее время всё чаще думаю не “как она могла”, а “что я сделал, чтобы она вообще смогла поверить в такое”.
У меня защипало в глазах.
— Не надо брать на себя всё.
— А ты перестань брать всё на себя сама.
Мы оба тихо хмыкнули.
Усталость иногда делает людей честнее всех терапий.
Я повернула голову.
Посмотрела на него.
В полутьме лицо у него было мягче, чем днём.
И вдруг стало так ясно: вот она, наша настоящая близость. Не в поцелуе, не в постели, не в красивых словах. А здесь. На полу детской, в два часа ночи, после температуры и прививки, когда двое измученных взрослых наконец не обвиняют, а просто называют боль по имени.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— За что?
— За то, что не споришь с моей правдой.
Он посмотрел в ответ так, что у меня опять защемило сердце.
— А ты — с моей.
Глава 90
Следующий шаг сделал не он.
Я.
И до сих пор не уверена, была ли это смелость или окончательная капитуляция перед тем, что я чувствовала.
Это случилось совершенно обыденно. Суббота. Мирон наконец уснул днём не на двадцать минут, а почти на час. Мама уехала на рынок. Артём стоял в прихожей, уже собираясь уходить.