— Проходи, — сказал он тихо.
Я вошла.
Сняла пальто.
Он взял его машинально.
Тоже как раньше.
И именно от этого простого, неосознанного жеста у меня уже подступили слёзы.
— Воды? Чай? — спросил он.
— Нет.
— Хорошо.
Мы прошли в гостиную.
Сели друг напротив друга.
Слишком взрослые для этой позы.
Слишком уставшие.
Слишком не способные уже играть.
Он ждал, когда начну я.
И я начала.
— Я не хочу больше стеклянной перегородки.
У него дрогнули ресницы.
— Хорошо.
— Не перебивай.
— Не буду.
Я сцепила пальцы так сильно, что побелели костяшки.
— Я не могу обещать, что завтра вернусь в твою жизнь как будто ничего не было. Не могу сделать вид, что у нас один поцелуй перечеркнул всё, от чего мне до сих пор больно. И не могу сказать, что снова тебе доверяю полностью. Это было бы ложью.
Он молчал.
И именно этим молчанием давал мне договорить до конца.
— Но я также не могу больше делать вид, что мне всё равно. Не всё равно. Ни на тебя. Ни на то, каким ты стал с Мироном. Ни на то, что я, возможно, сама зашла слишком далеко в своей защите. Я не знаю, что между нами можно спасти. Но точно знаю: я не хочу, чтобы наш сын рос между двумя людьми, которые любят друг друга и делают вид, что всё уже умерло.
На последней фразе голос предательски дрогнул.
Я отвела глаза.
В комнате было так тихо, что я слышала шум машин внизу.
— И? — спросил он очень тихо.
Я подняла голову.
— И я хочу попробовать не вернуться сразу. А начать сначала. Очень медленно. Если ты правда изменился не только на словах. Если ты сможешь быть рядом без того, чтобы снова меня поглощать.
Он сидел неподвижно.
Настолько неподвижно, что мне стало страшно.
— Скажи что-нибудь, — выдохнула я.
Он встал.
Подошёл к окну.
Провёл ладонью по лицу.
Потом вдруг рассмеялся — коротко, хрипло, почти беззвучно.
— Я сейчас пытаюсь не подойти к тебе и не взять на руки, как сумасшедший.
У меня сжалось сердце.
— Не надо.
— Вот именно, — сказал он и повернулся. В глазах — весь тот огонь, который он столько недель держал за стеклом. — Поэтому сижу тут и делаю вид, что могу быть спокойным.
Я смотрела и чувствовала, как внутри всё дрожит.
— Ты сможешь? — спросила я.
— Быть рядом медленно?
— Да.
Он кивнул.
— Ради тебя — да. Ради нас — тем более. Но у меня тоже есть условие.
Я напряглась.
— Какое?
— Никакого вранья. Вообще. Если страшно — говоришь. Если бесит — говоришь. Если хочешь меня ударить — сначала тоже говоришь. Я не выдержу ещё одного мира, в котором главное происходит у тебя внутри без меня.
Это было справедливо.
Жестоко справедливо.
— Хорошо, — прошептала я.
Он подошёл ближе.
Но остановился.