Я закрыла глаза.
Господи.
Как же я устала от того, что все вокруг так правильно видят.
Вечером я не выдержала и написала ему сама:
“Ты правда уедешь?”
Ответ пришёл не сразу. Только через час.
“Если останусь здесь и дальше между дверью и судом — да.”
У меня задрожали пальцы.
Я написала:
“Это шантаж?”
Пауза.
Потом:
“Нет. Это предел.”
И вот в этих двух словах было столько мужской, уставшей, выжженной правды, что я просто уронила телефон на диван и закрыла лицо руками.
Предел.
Да.
Наверное, мы оба уже стояли у него.
Только в разных точках.
Глава 81
Решающий срыв случился в воскресенье.
Погода была дрянная. Мирон весь день капризничал. Я не выспалась. Мама уехала к тёте. Саша не отвечала — наверное, была на свидании и впервые за сто лет решила пожить свою жизнь, а не спасать мою.
Артём приехал раньше, чем обычно.
Без предупреждения.
Я открыла дверь — и сразу поняла: что-то не так.
Глаза слишком тёмные.
Лицо слишком неподвижное.
В руках — ни пакетов, ни игрушек, ничего.
Только он.
— Что случилось? — спросила я.
Он вошёл молча.
Закрыл за собой дверь.
— Я отказался от Питера.
У меня всё внутри замерло.
— Что?
— Я отказался. Сегодня утром.
Я смотрела на него и не могла понять, почему вместо облегчения у меня по позвоночнику ползёт холод.
Потому что это не решение.
Это жертва.
А жертвы в любви всегда пахнут будущими обвинениями.
— Зачем? — спросила я тихо.
Он усмехнулся.
Глухо. Почти безумно.
— Серьёзно?
— Да.
— Потому что не могу уехать от сына.
— Это понятно.
— И от тебя.
Я закрыла глаза.
— Артём…
— Нет. Сегодня ты дослушаешь. — Он сделал шаг ближе. — Я отказался от проекта, который ждал десять лет. От масштаба, о котором мечтал. От всего, на чём был завязан мой грёбаный смысл жизни. И знаешь что? Я не чувствую героизма. Я чувствую только, что если бы уехал — сдох бы там от пустоты.
У меня пересохло во рту.
— Я не просила тебя.
— В том и проблема! Ты никогда ничего не просишь! Ты либо уходишь, либо терпишь, либо решаешь за всех. Ты хоть раз можешь просто сказать, чего хочешь?
Слова били как плеть.
Потому что да.
Он говорил то, что я сама в себе ненавидела.
— Не кричи.
— Я не кричу!
— Уже кричишь!
Мирон в комнате заплакал.
Остро.
Испуганно.
Мы оба замолчали.
Я рванула к сыну первой, но Артём оказался быстрее. Взял его на руки, прижал к себе, тихо качнул.
Мирон плакал ещё сильнее.
Потому что чувствовал.
Конечно, чувствовал.
Я стояла напротив и у меня в глазах всё плыло.
— Отдай, — сказала я.
— Нет.
— Артём!
— Не в этом состоянии.
— В каком “этом”? Я мать!
— А я отец! — рявкнул он так, что у меня внутри всё оборвалось.
И тут Мирон зашёлся плачем уже по-настоящему.