Гордись, бать, сегодня я — способное ничтожество.
Задержав дыхание и глядя ублюдку в глаза, я пнул ингалятор в дальний угол комнаты…
— Оно вас мучает? Ваше прошлое… — голос Яны как веревка, за которую зацепился и вынырнул.
Воспоминания — те же кошмары. Окунаться в них то же самое, что вернуться в тот день, но я… я, блядь такой упрямый, что сумел затолкать их в шкаф и подпереть граблей, а иначе… Твою мать, мне было восемнадцать. Если бы я не ушёл в армию, возможно, меня бы уже давно не было в живых. Просто в том возрасте вряд ли бы вывез периодически загоняющей меня в угол черноты осознания, что я — убийца собственного отца. Армия спасла. А потом жизнь закрутила.
Под рубашкой вниз по позвоночнику скатилась капля испарины.
Ребра стянуло.
— Знаешь в чем проблема? — я обернулся, пробежался глазами столу. В моем кабинете у меня всегда под рукой теннисный мяч. Сжимая-разжимая его в руке, я приспособился глушить эмоции всех возможных вариаций. — О нашем прошлом знаю только я, — подцепив карандаш из органайзера, повернулся к Яне. — Мой «плюс один» меня не помнит.
— Сложно, — с пониманием прокомментировала Варшавская. — Теперь ты не знаешь, как ей об этом рассказать? Почему ты не сделал этого раньше?
Я вдавил остро наточенный конец карандаша в большой палец. Сейчас я гасил подскочившие к горлу раздражение и внутренний протест.
Я не привык откровенничать. Это похоже на медленное изощренное вспарывание кожи. Миллиметр за миллиметром. Слово за словом. Вопрос за вопросом. Протест этому механический, потому что каждое слово, каждый вопрос Варшавской — гребаное бросание меня на армированную стену.
Да, теперь я не знал, как Жене обо всем рассказать. Теперь, когда она призналась в чувствах, реальность маханула по мне бензопилой, заставив осознать, какое дерьмо я натворил, позволив себе слабость отключиться от всего здравомыслящего.
После нашей с Женей встречи я обязан был сделать всего одну разумную, правильную для нас манипуляцию: не ворошить старые угли прошлого и пресечь наши дальнейшие пересечения.
Я должен был сделать это еще до того, как увидел, как она закусывала нижнюю губу, когда в ее голове рождалась очередная безумная мысль. Когда еще не знал вкус и запах ее кожи, когда не успел увидеть, как охрененно смотрятся на ней следы от моей щетины и пальцев. Когда еще не видел выражения ее лица, с которым она с моим именем на губах кончала. Когда не было ее признания, застрявшего между нами тяжелым грозовым облаком.
Теперь мы оба влипли, и виноват в этом я, дав тому случиться.