Мне восемнадцать. На мне старые поношенные кроссовки. В «кармане» заключение медкомиссии — «годен». Я сам решил, что пойду в армию. На тот момент других перспектив для себя я не видел.
Желанием поделиться этим решением с отцом я не горел. Ему на меня было плевать, как и мне на него. С того момента, как ушла мать, я для капитана Наумова существовал как «ни на что не способное ничтожество». Просто, потому что я — выродок женщины, которая посмела его предать. Кинуть. Сбежать. Бросить.
Но я и не стремился доказать обратное.
В тот день я пришел в дом Баженовых, куда переселился отец, чтобы предупредить, что мое скорое исчезновение не связано с тем, что я сдох.
Это был самый обычный весенний день. И самый уродливый. С запахом крови и смерти.
Мать Жени скончалась от удара височной части головы о край стола. Кровоизлияние в мозг. Моментальная смерть, причиненная по неосторожности во время бытового конфликта. Так показала экспертиза.
«Причинение смерти по неосторожности» — статья, которой моему отцу-астматику удалось избежать, потому что сдох. От удушья. Это тоже показала экспертиза.
Он умер, не сумев оказать себе помощь. Умер, потому что блокирующего астматический приступ препарата не оказалось под рукой — официальная версия следствия.
…Он смотрел на меня с недоумением. Серую радужку затянуло зрачком, и теперь его глаза казались двумя бездонными черными дырами. В них нет страха и никогда не было. Нелюди не боятся.
Мои руки повисли вдоль тела, пока неподвижно стоял в паре-тройке метров от отца. Оголенные предплечья облизал сквозняк, тянущийся от разбитого окна и не разбавляющий характерного тяжелого, железистого запаха крови. Ее много: на полу, усеянном стеклом и осколками битой посуды, вокруг женщины, обездвижено лежащей на полу, на футболке отца. Он беспомощно промычал между судорожными бесполезными вдохами, не приносящими облегчения, и медленно перевел злой взгляд с ингалятора, в который упирался носок моего кроссовка, на меня.
Очередной свистящий вдох.
На его шее набухли вены, а кожа лица приняла синюшный оттенок.
— М-м-м… — обессиленно приподняв руку, отец ладонью показал на ингалятор.
Хочется жить, да, ублюдок?
И моя мать, сбежавшая от тебя и твоих ежедневных побоев, хотела. И эта женщина в луже собственной крови тоже, сука, хотела!
Я сжал кулаки, чувствуя, как в горле долбил пульс.
Свистяще откашлявшись, отец поднял ко мне лицо, искаженное уродливой насмешливой гримасой.
Даже сейчас, когда его ничтожная гнилая жизнь висела на тонком волоске, он продолжал «орать» мне в лицо, что я — ни на что не способное ничтожество.