С отцом мы превратились в призраков. Мы жили под одной крышей, но не пересекались взглядами. Если я видел его на кухне, я просто разворачивался и уходил, не в силах выносить его присутствия. Тишина между нами была такой плотной, что её можно было физически ощутить кожей. Я презирал его каждой клеткой своего тела. Его робкие попытки «поговорить» вызывали у меня только холодную ярость и рвотный рефлекс. Я всё еще не пил, не курил, старался держать себя в руках, но это была лишь оболочка. Внутри меня зрела буря.
Так прошли сорок дней. Сорок дней личного ада и гробовой тишины.
На сорок первый день я спустился вниз и замер на пороге кухни. Отец сидел за столом. На нем была светлая рубашка вместо черной. Он был чисто побрит, причесан, а на столе стоял свежий кофе и пачка дорогих печений. Он снял траур. Сердце пропустило удар от этой омерзительной, циничной обыденности.
— Егор, сядь. Нам нужно поговорить как взрослым людям, — сказал он, не поднимая глаз.
Я не сел. Я прислонился к дверному косяку, сжимая кулаки до белизны.
— Говори быстрее, и я уйду. Мне тошно дышать с тобой одним воздухом.
Отец глубоко вздохнул и поднял на меня взгляд. В нем больше не было вины. Там была решимость человека, который решил вычеркнуть прошлое ради своего комфорта.
— Жизнь продолжается, Егор. Мы не можем заживо похоронить себя. Раз судьба так распорядилась… — он запнулся, но тут же продолжил увереннее, — я принял решение. Я не могу быть один. Скоро я женюсь. Наталья и её дочь переедут жить к нам. В этот дом. Уже в начале августа.
Мир на мгновение схлопнулся. Оглушительный звон в ушах заставил меня пошатнуться. Мой правильный мир, где нельзя ругаться и нужно уважать старших, окончательно разлетелся в щепки.
— Что ты сказал? — мой голос сорвался на звериный рык. — Ты приведешь эту тварь в дом матери? Спустя сорок дней?! В её спальню?!
— Не смей так о ней говорить! — Виктор вскочил, с силой ударив ладонью по столу. — Она поддерживала меня всё это время, пока ты только и делал, что скалился!
Это стало последней каплей. Всё, что я копил — депрессию, вину, подавленную ненависть — прорвало. Я сорвался с места, опрокинув стул. В два прыжка я преодолел расстояние между нами.
— Поддерживала?! — я схватил его за воротник, встряхивая так, что горячий кофе залил скатерть. — Она убила её! Она прислала те фото! И ты хочешь притащить их сюда?!
Я ударил его. Первый раз — в скулу, вкладывая в этот удар всю свою боль. Отец пошатнулся, задевая стол. Я больше не был «хорошим мальчиком Егором». Я был карающей рукой матери.