— Ублюдок! — выплюнул я, хотя раньше никогда не позволял себе таких слов. — Ты предал её при жизни, а теперь решил растоптать её память? Ты не приведешь их сюда. Я их уничтожу, слышишь?! Я превращу их жизнь в кровавое месиво!
— Это мой дом! — закричал он, вытирая кровь. — И ты будешь жить по моим правилам, или пойдешь на улицу! Они приедут. Тебе придется это принять.
Я смотрел на него и видел не отца. Я видел самого худшего врага в моей жизни. В этот момент я окончательно перестал быть ребенком.
— Принимать я ничего не буду, — процедил я сквозь зубы. — Ты хочешь семью? Ты её получишь. Но клянусь: каждый день под этой крышей станет для них адом. Ты сам будешь молить меня о пощаде.
Я не помнил, как добрался до кладбища. Тишина этого места была единственным, что я мог выносить. Я опустился на колени прямо в сухую пыль перед могилой мамы. Апатия, которая накрывала меня неделями, внезапно сменилась обжигающим бессилием. Я смотрел на её фотографию — она всё еще улыбалась той самой улыбкой — и внутри меня что-то окончательно лопнуло. Я закрыл лицо руками, и плечи затряслись в беззвучном, надрывном рыдании. Злость на отца, ненависть к тем двоим и эта черная, липкая вина за то, что я не смог её защитить, выходили наружу вместе с солеными слезами.
Мои друзья… Пашка, Тема… они пытались. Первую неделю звонили каждый час, звали играть в приставку, гонять мяч или просто посидеть на капоте старой девятки под ночным небом. Но в последнее время звонки прекратились. Наверное, они поняли, что я больше не свой. Я стал для них слишком тяжелым, слишком сложным. Они жили в светлом лете, а я навсегда остался в том страшном июньском дне.
Сквозь пелену слез и свист ветра я почувствовал чужое присутствие. Я не обернулся. Было плевать.
Кто-то молча сел рядом, прямо на землю. Я мазнул глазами в сторону — Череп. Он сидел, вытянув длинные ноги, и пристально смотрел на крест. В его взгляде не было жалости, только странное, суровое почтение.
— Плачь, — негромко бросил он, не поворачивая головы. — Не стесняйся. Чего ты замер?
Я дернул плечом, пытаясь смахнуть слезы, но они продолжали течь сами по себе.
— Мать — это святое, Грач, — продолжил Череп. Он сорвал сухую травинку и сунул её в рот, задумчиво прикусывая. — Это слезы не стыда. Последний, кто за тебя горой стоял, ушел. Имеешь право.
Он замолчал на минуту, рассматривая лицо мамы на керамическом овале.
— Хорошая она у тебя была. Женщина с большой буквы. Знаешь, мы когда тут терлись, она всегда в ответ здоровалась. Никогда не смотрела на нас как на прокаженных или мусор, в отличие от всех этих правильных соседей в костюмчиках. Человека в нас видела, понимаешь?