Я слушал его хриплый голос, и мне впервые за долгое время стало чуть легче дышать. Череп не пытался меня «развеселить» или позвать играть в футбол. Он просто признавал мою боль. Он знал цену потери.
Мы просидели так около часа. Почти всё время молчали, только ветер шумел в листве деревьев да изредка Череп вставлял какую-то короткую фразу о жизни на районе, о том, что справедливости не существует, а есть только сила и верность своим.
Наконец он поднялся, отряхнул пыльные джинсы и сплюнул травинку.
— Хватит здесь киснуть, Егор. Ей ты уже не поможешь, а себя сожрешь до костей.
Он посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом и коротко кивнул в сторону выхода с кладбища.
— Вставай. Пошли за мной. Пора тебе зубы отращивать, раз в твоем доме крысы завелись.
Место, куда привел меня Череп, воняло застарелым страхом, плесенью и жженой резиной. Это был подвал заброшенного гаражного бокса, где воздух казался густым и липким от пыли. Единственная голая лампочка под потолком нервно мигала, отбрасывая на стены дерганые, уродливые тени, будто сама боялась того, что сейчас произойдет в этой бетонной коробке. На ободранном, прожженном сигаретами диване сидели Кабан и Штырь. Они не улыбались. Они смотрели на меня как на кусок мяса, который нужно либо прожарить, либо выкинуть на помойку.
На колченогом столе, залитом какими-то темными пятнами, появилась гранёная стопка, до самых краев наполненная мутной, резко пахнущей водкой.
— Пей, — коротко бросил Череп, кивнув на стакан. Его голос в этой тишине прозвучал как щелчок затвора.
— Я не пью. Никогда не пил, — процедил я, глядя на то, как в жидкости плавают какие-то соринки.
— Ты много чего раньше не делал, Грач. Мамочки больше нет, сказки про хорошего мальчика закончились вместе с последним звонком, — Череп подошел вплотную, и я почувствовал от него запах дешевого табака. Его взгляд впился в мой, как сверло. — Мир — это огромная, ебаная мясорубка, Егор. И если ты не тот, кто крутит ручку, значит, ты — фарш. Мать тебя воспитала достойно, не спорю, человеком вырос. Но стержня в тебе нет. Ты — кисель, блядь. Твой старик вытер об тебя ноги, плюнул на могилу матери, а ты только и смог, что сопли по лицу размазать.
Я дернулся, чувствуя, как внутри вскипает протест, но Кабан тяжелой, пудовой рукой придавил мое плечо к спинке стула.
— Мы будем ломать старого Егорку, — оскалился Череп, и в свете мигающей лампы его зубы показались желтыми клыками. — Нам не нужен «соседский парень». Нам нужен зверь. Тот, под кого мир прогнется, а не наоборот. Пей, сука. Это твое первое причастие в настоящую жизнь.