Я взял стакан. Руки дрожали. Я выпил всё залпом. Горло мгновенно обжег расплавленный свинец, дыхание перехватило, а в желудке вспыхнул пожар, от которого вылезли глаза из орбит. Я закашлялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, но это было лишь начало моего персонального ада.
Следующие несколько дней превратились в бесконечный, липкий кошмар, где реальность смешалась с галлюцинациями от боли и недосыпа. Они не давали мне закрыть глаза. Стоило мне провалиться в забытье, как на голову обрушивалось ведро ледяной воды или прилетал резкий, расчетливый удар в корпус.
— Больно, Егорушка? — хохотал Штырь, нанося очередной удар по почкам, когда я пытался подняться с бетонного пола. — Боль — это единственный честный учитель. Пока ты ее чувствуешь, ты знаешь, что еще жив. Перестанешь бояться боли — и этот ебаный мир станет твоим игровым полем.
Меня окунали головой в бочку с грязной, затхлой водой, держали там до тех пор, пока легкие не начинали разрываться от безмолвного крика, а перед глазами не начинали лопаться капилляры. Вытаскивали, давали сделать один хриплый вдох и били снова. Словесная грязь лилась бесконечным потоком: они полоскали мою слабость, высмеивали мою преданность друзьям-«тюфякам», издевались над тем, что я позволил отцу привести в дом любовницу.
— Ты — никто, — шептал Череп, склоняясь над моим разбитым лицом. — Ты просто грязь на ботинках своего бати. Твоя мать умерла, потому что её сын — бесхребетное ничтожество, которое не смогло защитить свою крепость. Ты позволишь этой шлюхе спать на её кровати? Отвечай, блядь!
На пятый день что-то внутри меня окончательно перегорело. Тот предохранитель, который отвечал за жалость, страх и цивилизованность, просто расплавился. Внутри взорвался вулкан, который копил раскаленную лаву с того самого проклятого завтрака.
Когда Кабан в очередной раз подошел, чтобы отвесить мне издевательскую оплеуху, я не зажмурился. Я не съежился, ожидая удара.
Я взревел, как раненый хищник, вырываясь из самой глубины своего естества. Не чувствуя больше никакой боли, я рванулся вперед, вкладывая в движение весь свой вес. Мой кулак с глухим, сочным хрустом встретился с переносицей Кабана. Я почувствовал, как ломается хрящ, как горячая кровь брызгает мне на пальцы, и это был самый сладкий, самый правильный звук в моей жизни.
Я бил его с исступлением, с диким животным восторгом. В каждый замах я вкладывал ненависть к отцу, к девке, к её матери, к самому себе — прежнему. Когда Штырь, опешив, попытался вмешаться, я перехватил его руку и с разворота впечатал локтем в челюсть. Я видел их кровь на своих руках, видел страх в их глазах и чувствовал не ужас, а первобытное, пьянящее торжество.