Злата
Говорят, что детство — это самое счастливое время, когда мир кажется огромным, солнечным и полным чудес. Для меня мир всегда ограничивался размерами нашей обшарпанной двухкомнатной квартиры и запахом дешевого перегара, который за годы настолько въелся в обои, что, казалось, его невозможно вытравить даже вместе со стенами. Мое детство пахло хлоркой, которой я пыталась заглушить вонь отцовской жизнедеятельности, и просроченными консервами, купленными по акции.
Я не помню того самого момента, когда я окончательно перестала быть ребенком. Наверное, это случилось в семь лет, когда я впервые, дрожа от страха, встала на табуретку, чтобы дотянуться до плиты. Мне нужно было сварить хоть какие-то макароны, потому что мама ушла на свидание, а отец уже вторые сутки не выходил из тяжелого запоя, превратившись в хрипящее тело в углу кухни. В тот вечер я поняла: если я сама о себе не позабочусь, я просто умру от голода.
Моя жизнь была похожа на бесконечный, изнурительный бег по кругу в попытке удержать на плаву дырявую лодку, которую мои родители методично топили с двух сторон.
Мама, Лазарева Наталья Викторовна, всегда была слишком красивой для нашей убогой реальности. И слишком влюбленной. В саму себя. Её утро никогда не начиналось с вопроса о том, что я буду завтракать или во что оденусь в школу. Оно начиналось с бесконечного, почти религиозного ритуала перед зеркалом. Она могла потратить последние деньги, отложенные на мои ботинки, на новую дорогую помаду или кружевную блузку, в то время как я судорожно пересчитывала медяки в старой жестяной банке из-под чая, высчитывая, хватит ли нам оплатить газ, чтобы его не отключили за долги в середине зимы.
— Злата, отойди от окна, ты загораживаешь мне свет, — бросала она, филигранно нанося тушь на ресницы.
Для неё я была чем-то вроде досадного фонового шума. Удобным, почти бесплатным приложением к интерьеру, которое само убирает, само готовит, само лечит свои простуды и, самое главное, не мешает ей искать «настоящее женское счастье» среди случайных мужчин.
А отец… Отец был моей самой глубокой, незаживающей раной. В те редкие дни, когда он был трезв, он становился тихим, почти прозрачным существом, которое извинялось за само свое существование. Но когда в дом входила «белочка», наша жизнь превращалась в минное поле. Мои руки до сих пор помнят липкую тяжесть пустых бутылок, которые я выносила мешками под покровом ночи, чтобы соседи не видели нашего позора. Мои ноги помнят ледяной холод зимних тротуаров, по которым я, четырнадцатилетняя девчонка, волокла на себе стокилограммовое тело отца, нашедшего временный приют в сугробе. Я знала: если я не заберу его, он просто замерзнет. И, несмотря на всё то дерьмо, что он творил с нашими жизнями, я не могла дать ему умереть. Это была моя персональная тюрьма — ответственность за тех, кто сам её давно потерял.