К восемнадцати годам я стала профессиональным логистом выживания. Я знала все графики работы расчетных центров, умела строить глазки контролерам, чтобы не отрезали провода, и безошибочно определяла, в каком магазине сегодня самая дешевая крупа. Пока мои сверстницы обсуждали выпускные платья и макияж, я планировала бюджет так, чтобы после оплаты счетов нам осталось хоть что-то на хлеб и молоко. Я была кухаркой, бухгалтером и спасателем. Я пропустила все этапы невинности, и единственное, что давало мне силы — это призрачная надежда на побег.
Вечерний воздух был прохладным, но я его почти не чувствовала — мои холодные ладони согревали пальцы Димы. Мы медленно шли по разбитому тротуару, огибая глубокие лужи, в которых отражались тусклые, мигающие фонари нашего неблагополучного района.
— Злат, ты опять ушла в себя, — Дима мягко, но уверенно сжал мою руку, заставляя остановиться под сенью старой липы. — Слышишь? Всё будет хорошо. Остался всего один год. Школа закончится, мы сдадим экзамены и уедем в большой город. Поступим в один университет, снимем крохотную комнату, найдем работу. Тебе больше никогда не придется таскать мешки или караулить отца у подъезда. Я обещаю.
Я посмотрела на него, и в груди болезненно кольнуло от нежности и страха. Дима был единственным светлым пятном в моей серой жизни. В школе меня сторонились, как прокаженную. «Дочь алкаша», «замарашка», «вонючка» — эти клейма летели мне в спину годами, хотя я до одури настирывала свои старые вещи вручную, тратя литры дешевого мыла, пытаясь вытравить запах нашего быта. Многие считали, что нищета заразна, и предпочитали обходить меня за километр.
Но Дима… он просто однажды сел рядом в столовой и переставил мою тарелку с кашей на свой поднос, когда местный задира попытался в неё плюнуть. Он защищал меня, не требуя ничего взамен. Его любовь была для меня чем-то вроде чуда, в которое я боялась поверить до конца. Разве такая, как я, изломанная и выросшая в грязи, заслуживает счастья?
— Я боюсь загадывать, Дим, — прошептала я, чувствуя, как наворачиваются слезы. — Но я очень хочу верить.
— Получится. Клянусь тебе, — он обнял меня, на мгновение спрятав от всего мира, от вони моего дома и злых взглядов соседей.
У подъезда мы остановились. Сердце колотилось где-то в горле. Скромно, почти невесомо я поцеловала его в щеку, чувствуя запах его чистого одеколона — запах жизни, которой у меня никогда не было. Дима улыбнулся, и эта улыбка была моим единственным обезболивающим перед тем, как переступить порог своей личной преисподней.