Она захлопнула папку на столе следователя так, что тот подпрыгнул в кресле. Агата требовала немедленного заключения психолога для Златы, полной проверки педагогического состава и обещала поднять такие связи в министерстве, что этот отдел «разгонят к чертям». Под её напором полицейские заметно сдулись. Дело взяли под особый контроль, но приговор для нас был сух: нас с Максом ставят на жесткий учет. Нам светило «перевоспитание» в спецшколе, если мы еще раз хотя бы чихнем в сторону закона. Но на сегодня — нас отпустили. Пока родители Лейлы — Агата и её муж, невозмутимый темнокожий гигант Нуреддин, — подписывали последние бумаги, мы с Максом вышли в холл. Лейла стояла у окна, скрестив руки на груди. Она вся вибрировала от сдерживаемых эмоций, глядя на разбитое, опухшее лицо Макса.
Макс церемониться не стал. Плевать на учеты, полицию и её отца, который стоял в паре метров и внимательно наблюдал за сценой. Он просто шагнул к ней, обхватил за плечи и крепко, по-хозяйски припечатал поцелуй в её лоб.
— Ты с ума сошел… — выдохнула Лейла, но отстраняться не спешила, прижимаясь к его окровавленной куртке. — У нас в семье главное — маме понравиться. Папа-то у меня мировой, а вот мама… тебе крышка, Беркут.
— Да не вопрос, — Макс вдруг коротко и дерзко рассмеялся, и в его глазах впервые за весь этот кошмарный вечер появился живой, хищный блеск. — Я расшибусь в лепешку, но своей тёще точно понравлюсь. Обещаю.
Лейла буквально потеряла дар речи, смешно приоткрыв рот и краснея до корней волос.
— Тёще?! Ты… мы же даже не… — она заикалась от его запредельной наглости.
Макс только щелкнул её по носу и улыбнулся той самой уверенной улыбкой, от которой у девчонок подкашиваются ноги. В его интонации не было слова «будущей» — он уже всё решил. Словно они прожили вместе лет десять и это была лишь констатация факта.
Глядя на них, я почувствовал странный, болезненный укол чего-то теплого и… остро завистливого. В этом грязном отделении, среди вони и крови, эти двое умудрялись светиться.
— Спасибо, Лейла. Если бы не твоя мать… — начал я, пытаясь быть вежливым, но она оборвала меня ледяным, полным презрения взглядом.
— Злату благодари, Грач, — отрезала она, и её слова ударили больнее наручников. — Это ей теперь расхлебывать всё то дерьмо, которое ты заварил ради своего эго.
Мы вышли в коридор к выходу, и моё «теплое чувство» мгновенно испарилось, сменившись жгучей, черной яростью. У выхода стояла Злата. Но не одна. Рядом с ней, по-хозяйски придерживая её за плечо и что-то шепча, стоял Дима. Тот самый «правильный мальчик», который смотрел на меня сейчас как на кучу мусора — холодно, свысока и с вызовом.