Я посмотрела на широкую, напряженную спину Егора, когда мы вошли в дом. Он, не оборачиваясь, направился прямиком в ванную. Его походка была тяжелой, плечи — словно налиты свинцом. Зачем? Зачем он вообще полез в это дело с физруком? Еще и Максима за собой утянул в это кровавое правосудие.
Внутри меня ворочался странный, пугающий коктейль из чувств. Я безумно переживала за Максима — он был единственным (не считая Лейлы) светлым пятном в этом кошмаре, и он не заслужил этого учета, этого клейма «трудного подростка» из-за меня. А насчет Егора… С одной стороны, я чувствовала к нему почти невыносимую, позорную жалость. Я видела его загнанный взгляд в камере, слышала его хриплый, надломленный голос. Но с другой — я помнила всё. Его изощренную жестокость, его холодные глаза, то, как он методично, шаг за шагом, превращал мою жизнь в руины с самого первого дня. Как можно сочувствовать своему палачу, даже если он вдруг решил наказать другого мучителя?
Когда мне позвонили из полиции с номера Макса, у меня земля ушла из-под ног. Я сразу набрала Лейле — знала, что она единственная, кто не задаст лишних вопросов. Её родители оказались невероятными. Агата и Нуреддин не просто помогли вытащить парней, они предложили мне погостить у них пару дней. Я согласилась почти мгновенно, с каким-то отчаянным, судорожным облегчением. Мне жизненно необходимо было вырваться из этого дома-склепа, от запаха гари и давящего присутствия Егора. Хотя бы на сорок восемь часов почувствовать, что такое нормальная семья, где люди не ломают друг друга об колено.
Что касается мамы и Виктора Степановича… тишина от них была красноречивее любых слов. Ни одного звонка. Ни единого сообщения. Телефон молчал, словно мы с Егором вообще перестали существовать для них. Я была уверена — это работа мамы. Она мастерски изолировала Виктора от любых «негативных вибраций», создавая для него иллюзию безмятежного счастья, где нет места разбитым лицам, полиции и позору.
Но, честно говоря, мне было всё равно. Я привыкла, что матери на меня плевать, если я не вписываюсь в её сценарий «успешной жизни». А Виктор… он просто еще не понял, в какую липкую, искусно сплетенную сеть он угодил.
Я присела на край дивана в гостиной, обхватив себя руками. Дом казался слишком огромным и пугающе тихим. Мы с Егором остались один на один со своими тайнами и этой общей, на двоих, виной, которая теперь связывала нас крепче любых кровных уз.
Мой телефон, лежащий на кофейном столике, снова забился в конвульсиях. Входящий звонок. Опять «Неизвестно». В животе всё скрутило от тошнотворного ожидания того, какой голос я услышу на этот раз — развязный, пьяный или угрожающий. Я замерла, не в силах даже протянуть руку.