Я смотрел на свои руки — кожа на костяшках лопнула, обнажая мясо, чужая кровь уже подсохла, превратившись в темные, стягивающие кожу корки. В голове всё еще стоял предсмертный, как мне тогда казалось, крик физрука, но теперь он отошел на задний план, превратившись в далекий шум.
— Слышь, Макс… — мой голос в этой казенной тишине прозвучал как скрежет ржавого металла по стеклу. Я не смотрел на него, боялся увидеть в его глазах то же самое зеркало собственной ярости. — Что случилось с твоей сестрой?
Я ждал, что он пошлет меня. Имел полное право — такие раны не вскрывают в КПЗ под лампой дневного света. Но Макс даже не вздрогнул. Он сидел, откинув голову на холодные, липкие прутья решетки, и смотрел в стену перед собой абсолютно пустыми, выжженными глазами.
— Её звали Рита, — начал он, и его голос был таким пугающе ровным, что по моей коже пробежал мороз. — На два года старше. Спортсменка, отличница… рисовать любила. Постоянно малевала что-то в своих дурацких блокнотах. Мы с ней… мы были как одно целое, Егор. Постоянно стебали друг друга, дрались из-за пульта, ржали над всякой херней, которую понимали только мы вдвоем.
Макс запнулся, и я увидел, как у него судорожно дернулся кадык. Он тяжело, со свистом сглотнул.
— Мне шестнадцать было. Самый пик дебилизма в башке. Постоянно орал на предков, связался с какими-то местными торчками, домой не приходил сутками. В тот вечер мы с батей снова сцепились из-за моей очередной выходки. Я хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась, проорал, что ненавижу их всех, и свалил тусить на хату к знакомым почти за город. В одну из тех серых пятиэтажек, где окна выбиты и воняет подвалом.
Он закрыл глаза, и на его лице проступила такая концентрированная мука, что мне захотелось отвернуться.
— Рита звонила мне. Раз десять, наверное. А я… я смотрел на экран, видел её имя и думал: «Да иди ты на хер, сестренка, опять начнешь свои морали читать или предки через тебя пасут». Я просто игнорировал её. Выключил звук, бросил телефон на диван и продолжил бухать. А наутро вернулся…
Макс подался вперед, закрыв лицо грязными, пахнущими железом ладонями. Его широкие плечи начали мелко, конвульсивно подрагивать.
— Дома сидел следователь. Мать выла в спальне так, что стекла дрожали. Отец… отец просто сидел в кресле, бледный, неживой какой-то. Оказалось, Рита пошла меня искать в ту ночь. Она единственная знала, где эта хата находится. Звонила мне, когда на неё напали в парке… понимаешь? Звонила мне, а я сбрасывал, считал себя крутым. Её нашли в овраге. Задушили обычным пластиковым пакетом… после того, как… — голос Макса сорвался на хриплый, удушливый всхлип, и по его щекам потекли слезы, оставляя светлые дорожки на окровавленной коже. — Преступников так и не нашли. Глухарь. С того дня мой мир сдох. Всё, что я делаю — это просто попытка заглушить вину. Единственное, что меня держит — это Лейла. Я хочу стать лучше, Егор. Хочу защитить её так, как не смог Риту. Чтобы больше никто… никогда не почувствовал то, что чувствую я.