Я резко вывернул руль, перерезая ему дорогу и поднимая тучу пыли. Свет фар на мгновение ослепил его, он выставил руку вперед, чертыхаясь.
— Эй, вы че, охуели?! — он осекся, когда мы с Максом одновременно вышли из машины, захлопнув двери с металлическим лязгом.
— Привет, «тренер», — я оскалился, чувствуя, как внутри всё сжимается в раскаленный узел. — Как день прошел? Руки не устали?
— Грач? Беркут? — он попытался включить «учителя», выпрямляя спину, но голос его предательски дрогнул. — Вы че тут устроили, щенки? А ну валите по домам, пока я директору не доложил о нападении…
— Завали ебало, — перебил его Макс. Голос у него был такой холодный, что, казалось, сам воздух в проулке заледенел. — Ты сегодня в тренерской руки распускал. Думал, никто не узнает? Думал, она промолчит, тварь ты потная?
Физрук побледнел, его глаза испуганно забегали по сторонам в поисках выхода, но его не было.
— Да вы че… пацаны, она сама напросилась! Вы же видели фото в сети! Она же шлюха обычная, я просто решил проверить…
— КТО ШЛЮХА?! — я рванулся вперед, сокращая расстояние в один прыжок. — Ты сейчас за каждое слово ответишь, гнида. За каждую секунду её страха.
Я ударил его первым. Мощно, с разворота, прямо в челюсть, вкладывая в этот удар всё унижение Златы, её надрывные слезы под ледяным душем и свою собственную, сжирающую изнутри вину. Физрук отлетел к кирпичной стене, сползая вниз со стоном. Макс не дал ему упасть — перехватил за воротник и с силой впечатал обратно в кладку.
— У неё и так проблемы, — прошипел Макс ему в самое лицо, — А ты, падаль, решил, что можешь добавить ей еще боли? Что она — твоя игрушка?
А потом мир для меня перестал существовать. В глазах полыхнула густая кровавая пелена. В ушах, перекрывая хрипы физрука, зазвучал её шепот: «Егор, клянусь, я не хотела…». Её бледное лицо, её дрожащие пальцы, вцепившиеся в мою мокрую футболку, когда она искала у меня защиты… защиты от таких, как ОН. И от таких, как Я.
Я видел перед собой не просто этого мужика. Я видел свою собственную подлость. Те фейковые фото, тот грязный чат, те слова, которые теперь смаковала вся школа — это всё сделал Я. Это я выставил её на растерзание. И эта осознанная, невыносимая вина требовала выхода. Она требовала искупления через кровь.
Я бил его исступленно, теряя человеческий облик. Мои кулаки превратились в кувалды. Хруст костей, его хрипы, жалкие мольбы о пощаде — я ничего не слышал. В голове стоял только звон и этот призрачный шепот Златы. Я убивал в нем себя. Я вымещал на этой падали всё то мерзкое, что сам совершил с ней за эти дни.