— Егор! Стой! Хватит! Слышишь, Грач?! — какой-то далекий голос пытался пробиться сквозь багровый туман.
Меня резко, с профессиональной силой отшвырнули в сторону. Я упал на спину, тяжело и хрипло дыша, глядя в равнодушное темное небо. Сознание возвращалось рывками. Я обернулся.
Максима уже крутили двое оперов, вжимая его лицом в капот патрульной машины, которая вылетела из-за гаражей без сирен. Его лицо было забрызгано кровью, но взгляд оставался пустым, отрешенным. Рядом внезапно вспыхнули красно-синие огни. Как они здесь оказались? Кто нас сдал?
— Руки за голову! На землю, быстро! — на меня навалились сверху, больно выворачивая плечи. Металл наручников холодно и окончательно клацнул на запястьях.
Я не сопротивлялся. Мне было всё равно. Мои костяшки были разбиты в мясо, одежда пропитана чужой кровью.
В паре метров от нас врачи скорой, возникшей словно из ниоткуда, лихорадочно грузили на носилки то, что осталось от физрука. Он был без сознания, лицо превратилось в сплошное месиво. Аппараты в машине начали тревожно пищать, и карета, взвыв сиреной, рванула с места.
Нас поволокли к разным машинам. Перед тем как меня затолкнули в тесный салон, я мельком увидел лицо Макса. Он не жалел. И я не жалел. Мы оба сегодня совершили правосудие, которое, скорее всего, похоронит наше будущее. Но в ту секунду я думал только об одном: Злата сейчас спит в моей постели, в безопасности, и этот урод больше никогда, слышишь, никогда её не коснется.
Яркий, режущий свет люминесцентных ламп в отделении бил по глазам, заставляя разбитый нос пульсировать с новой силой. Каждое мгновение тишины отдавалось в висках тяжелым молотом. В воздухе стоял густой, специфический запах казенного дома: едкая хлорка, дешевый табак из дежурки и чей-то застарелый, пропитанный страхом пот.
Полицейские лениво перекладывали бумаги, изредка бросая на нас раздраженные, почти брезгливые взгляды.
Достучаться до родителей так и не удалось. Мой батя с Натальей, видимо, окончательно ушли в астрал, отключив телефоны от всего мира. А мать Макса, по его коротким фразам, по-прежнему была вне зоны доступа — то ли на дежурстве, то ли в очередном жизненном тупике.
Нас заперли в «обезьяннике» — тесной клетке с обшарпанной, пахнущей сыростью скамьей. Мы сидели в разных углах, два окровавленных, измотанных зверя, которые только что вместе растерзали общую добычу, но так и не стали стаей. Прошло несколько часов оглушительной, мертвой тишины. Слышно было только, как за тонкой перегородкой дежурный методично, со скоростью пулемета, стучит по клавишам старой печатной машинки.