Я не спрашивал, зачем они здесь. Мне было плевать на их репутацию, на то, что о них шепчутся на каждом углу. В тот момент я бы принял помощь даже от самого дьявола, лишь бы донести маму до её последнего пристанища так, чтобы моя рука не дрогнула.
Дорога к кладбищу казалась бесконечной петлей. Ноги подкашивались на неровном асфальте, земля под подошвами плыла, а пальцы, сжимавшие металлическую ручку, начали неметь. Та самая дрожь, которая не отпускала меня три дня, стала бить с новой силой. Гроб ощутимо качнулся, когда мы сворачивали на узкую тропинку между могил.
— Ровно иди, Грач, — раздался тихий, хриплый голос Черепа. Он не смотрел на меня, его взгляд был жестко устремлен вперед. — Спину держи ровно. Если рухнешь сейчас — сам тебя в яму столкну. Не прощу такой слабости.
Я стиснул зубы так, что эмаль скрипнула.
— Держи крепче, — снова прошептал он, когда я споткнулся о корень дерева. — Руки у тебя трясутся. Соберись, Егор. Последний рывок остался. Не позорь её.
Это не было сочувствием. В его словах не было той липкой, жалостливой патоки, от которой меня тошнило все эти дни. Это была жесткая, сухая опора. Как стальной арматурный штырь, вставленный в мой разваливающийся позвоночник. Череп не умел утешать, он умел только заставлять стоять на ногах, когда единственное желание — рухнуть в грязь и больше не подниматься.
Мы опустили гроб на подставки у разрытой ямы. Череп задержался на секунду дольше, чем нужно, коротко кивнул мне, как равному, и отошел к ограде, закуривая одну сигарету от другой.
Я стоял у самого края и смотрел, как первый ком сухой глины падает на крышку. Глухой, гулкий стук. Словно молотком по голове. В этот момент я понял: того Егора, который любил воскресные завтраки и верил в справедливость, больше не существует. Он похоронен здесь, под этим слоем земли, вместе с ней.
Дни после похорон слились в одну бесконечную серо-грязную полосу. Я существовал в вакууме, где время потеряло свой вес. Дом, который раньше дышал теплом, теперь напоминал огромный холодный склеп. Каждый угол, каждая чашка с отколотым краем, запах её духов, который постепенно замещался запахом пыли и запустения — всё это резало по живому.
Депрессия не пришла ко мне в виде слез. Она пришла как полный паралич воли. Я мог часами сидеть в своей комнате, глядя в одну точку на обоях, и чувствовать, как внутри меня, словно черная плесень, разрастается пустота. Вина была моим единственным верным спутником. Она шептала мне каждую ночь: «Ты ушел. Ты смеялся с пацанами, пока она умирала от правды, которую ты не смог предотвратить».