Я почти не помнил, как прошли эти три дня между известием и кладбищем. В памяти остались лишь обрывочные, болезненные вспышки: невыносимый, могильный холод дома, который больше не грели ни старая печь, ни мамин тихий, уютный смех; дребезжание посуды в руках тетки, которая приехала «помогать», но только суетилась и мешала дышать; и ненависть. Она была густой, как мазут, и именно она была единственным топливом, заставлявшим мои ноги двигаться, когда всё остальное внутри меня просто сдохло.
Когда мы стояли в душном ритуальном зале, пропахшем воском и чужим, накопленным годами горем, отец — если это существо вообще еще можно было называть таким словом — попытался подойти к открытому гробу. Его лицо представляло собой жалкое, кровавое месиво: багровые синяки на скулах, разбитая в мясо губа, заплывший левый глаз. Моя работа. В ту ночь, когда полицейские привезли его из участка после дачи показаний, я не сказал ему ни единого слова. Я просто вбивал его голову в стену прихожей, методично, молча и страшно, пока соседи и вызванный наряд не оттащили меня, вывернув руки до хруста в суставах.
Сейчас он сделал неуверенный шаг вперед, протягивая дрожащую, старческую руку к маме, но я вырос перед ним, как бетонная стена. Я был выше, злее и абсолютно мертвее него внутри. В моем взгляде не было слез — там была только выжженная пустыня.
— Еще один шаг, — прохрипел я так тихо, чтобы слышал только он один, — и ты ляжешь рядом. Прямо сейчас. Живым зароешься, клянусь памятью матери.
Он сжался, как побитый, шелудивый пес. Тот «великий строитель», «гордость района» и «опора семьи» испарился в одно мгновение. Остался раздавленный, никчемный трус, который даже не смел поднять на меня глаза. Он отступил в тень, прикрывая лицо платком, якобы от слез, а я остался стоять у изголовья, чувствуя, как ногти до крови впиваются в ладони, оставляя на коже глубокие лунки.
Когда пришло время выносить гроб, я первым шагнул к изголовью. Я ожидал увидеть рядом Пашку или Тему, своих лучших друзей, с которыми мы еще неделю назад мечтали о карьере и девчонках. Но они стояли чуть поодаль, напуганные этой тяжелой, окончательной реальностью. Их заплаканные глаза выдавали только одно желание — поскорее оказаться дома, в тепле, подальше от этого кошмара. Они боялись смерти. Они боялись меня. Они не решались даже прикоснуться к лакированному дереву.
Вдруг плечом к плечу со мной встал кто-то другой. Резкий запах дешевого табака и старой кожи обдал меня холодом.
Череп.
Он был в черной рубашке, застегнутой на все пуговицы до самого горла, что скрывало его татуировки. За его спиной, молчаливыми и мрачными тенями, пристроились Кабан и Штырь. Мои друзья оказались где-то позади, перехватив гроб за нижний край, а мы с Черепом приняли основной вес на себя.