— Мама умерла, — перебил он меня.
Эти два слова ударили под дых сильнее любого кастета. Весь кислород в комнате внезапно исчез. Стены квартиры Пашки качнулись и поплыли в сторону.
— Что ты несешь? — мой голос сорвался на хриплый шепот. — Что ты… это шутка такая? Ты так решил отмазаться?
— Мама умерла, Егор. Сердце. Приезжай домой. Сейчас же.
Связь оборвалась. Короткие гудки впивались в мозг, как иглы. Я смотрел на потухший экран, чувствуя, как реальность разваливается в пыль. Пашка и Тема что-то кричали, хватали меня за плечи, но я их не слышал. В ушах, перекрывая всё, звучал её последний голос: «Иди, остынь немного… Иди к друзьям».
Я вылетел из квартиры, даже не заметив, что оставил куртку и ключи.
Ночной воздух обжег легкие, но я не чувствовал холода. Я бежал по темным улицам так, как не бегал никогда — до вкуса крови во рту. Ноги заплетались, я споткнулся о чертов бордюр и с размаху пропахал ладонями по асфальту, сдирая кожу до мяса, но тут же вскочил. Боли не было. Была только пустота.
«Этого не может быть. Это ошибка. Она просто упала в обморок. Сейчас я прибегу, а там врачи дают ей нашатырь, она открывает глаза и говорит, какой я дурак», — набатом стучало в висках.
Но вина уже начала жрать меня изнутри. Я оставил её. Она просила меня уйти, а я, как послушный щенок, развернулся и ушел. Я оставил её один на один с этой грязью, с этой правдой, которая прожгла ей сердце. Если бы я остался… если бы я просто был в соседней комнате… я бы услышал, как она упала. Я бы вызвал помощь.
— Нет! Нет, нет, нет! — кричал я в пустоту, глотая встречный ветер и слезы, которые уже невозможно было сдерживать.
Я влетел во двор, едва не вырвав калитку с корнем. У нашего дома, такого уютного еще утром, теперь мигали мертвенно-синие и кроваво-красные огни. Скорая. Полиция. Соседи, высунувшиеся из окон. Свет в спальне горел ослепительно ярко, безжалостно обнажая то, что скрывала темнота.
Я затормозил у крыльца, хватаясь за перила, чтобы не рухнуть. Сердце билось так тяжело, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. Я боялся сделать следующий шаг. Боялся войти в этот дом, который перестал быть моим убежищем и стал местом преступления.
Отрицание было последним барьером. Я просто хотел зайти и увидеть, как она дышит. Хотя бы один раз.
Егор
Мир окончательно превратился в выцветшую, заезженную черно-белую пленку, которая с мерзким стрекотом крутилась на бесконечном повторе. Запах формалина, дешевого лакированного дерева, приторно-сладкий аромат искусственных цветов и тяжелый, удушливый дух сырой, разрытой земли — этот коктейль теперь стоял у меня в самой глотке, не давая сделать полноценный вдох. Казалось, мои легкие забиты дорожной пылью, а сердце обмотано колючей проволокой.