Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке снова катится жгучая слеза. Рассказала, как он зажимал мне рот, как лапал, как шипел в самое ухо, что я — «порченая». И как появление исторички, которое должно было стать спасением, обернулось еще большим кошмаром из-за их грязного, липкого сговора.
Егор слушал, не перебивая ни единым звуком. Но его рука, сжимавшая мою, превратилась в камень. Я видела, как на его челюстях перекатываются желваки, а костяшки второй руки, лежащей на колене, побелели так, что казалось, кожа сейчас лопнет с треском. От него исходила такая мощная, ледяная волна первобытной ярости, что воздух в комнате стал густым и наэлектризованным.
Когда я замолчала, окончательно опустошенная, Егор еще несколько минут просто смотрел в одну точку на стене. Медленно, пугающе спокойно он поднялся.
— Ложись спать, Злата. Тебе нужно отключиться. Сейчас же.
— Ты куда? — спросила я, с тревогой глядя, как он хватает со стола ключи от машины. Его движения были резкими, точными, как у хищника перед прыжком.
— Есть дела. Буду поздно. Не жди, — бросил он, не оборачиваясь.
У меня не было сил спорить, удерживать его или задавать вопросы. Моральный стержень внутри меня окончательно расплавился, превратившись в пепел. Я отставила пустую кружку, сползла под тяжелое одеяло и уткнулась лицом в подушку, которая всё еще пахла им — кедром и холодным металлом.
Тьма накрыла меня почти мгновенно — глубокая, липкая и беззвучная. Я не слышала ни того, как внизу с грохотом хлопнула входная дверь, ни яростного, раненого взрева мотора «бэхи», уносящейся в ночную мглу.
Я провалилась в тяжелый, беззвучный сон, который больше напоминал обморок или глубокое погружение в темную, холодную воду. Сознание отключилось мгновенно, не оставив места даже для кошмаров — лишь вязкая, липкая чернота, в которой растворились и страх, и боль, и унижение.
Пробуждение было резким, как толчок в спину. Я подскочила на подушках, дезориентированная и испуганная, не сразу понимая, где нахожусь. В комнате Егора царила глубокая, плотная ночь. Лишь лунный свет холодным хирургическим лезвием разрезал пространство, ложась на изножье кровати и выхватывая из темноты контуры незнакомых вещей. Тело затекло, голова казалась набитой тяжелой, влажной ватой, а во рту пересохло так, будто я глотала песок. Я проспала весь день и часть ночи, выпав из реальности.
Несмотря на разбитость, та удушающая, животная паника, что гнала меня из школы, немного отступила, сменившись тупой, ноющей тревогой. Первой ясной мыслью была Лейла. Сердце кольнуло острой виной — она ведь видела, в каком состоянии я убежала, она была единственной, кто пытался меня защитить, и наверняка сейчас сходила с ума от неизвестности.