В холле пахло гарью и чем-то тяжелым, мужским. Егор стоял у лестницы, скрестив руки на груди. На его лице всё еще белел пластырь, подчеркивая хищный излом бровей, а взгляд был таким темным, что в нем можно было захлебнуться. При виде него меня накрыла волна тошноты. Омерзение — чистое, физическое — скрутило желудок. Он был архитектором этого кошмара. Он был тем, кто нажал на кнопку «уничтожить».
Я попыталась пройти мимо, вжаться в стену, стать тенью, но он не позволил. Его рука, как стальной капкан, сомкнулась на моем предплечье.
— Пусти! — закричала я, извиваясь в его хватке. — Оставь меня в покое! Ты уже всё разрушил! Ты всё стер! Что тебе еще нужно?! Моя смерть?! Ты этого хочешь?!
Я билась в его руках, била его кулаками в грудь, царапалась, захлебываясь истерикой. Я кричала о том, как ненавижу его, этот проклятый дом и всё, что с нами случилось. Но Егор не слушал. Его лицо оставалось каменным, непроницаемым. Он просто подхватил меня, как тряпичную куклу, и понес в сторону ванной комнаты.
— Нет! Не трогай меня! — я визжала, теряя рассудок от ужаса, пока он затаскивал меня в просторную кабину душа.
Он вошел туда прямо в одежде, не выпуская меня из стального захвата. Резкий щелчок смесителя — и на нас обрушился ледяной, сокрушительный поток воды.
Я задохнулась. Холод прошил насквозь, выбивая остатки воздуха из легких. Одежда мгновенно потяжелела, облепляя тело холодным саваном. Я продолжала бороться, пыталась вырваться из этого водяного плена, но Егор только крепче прижимал меня к себе, не давая упасть на скользкий кафель.
Постепенно мои силы иссякли. Дикая ярость сменилась полным, выжигающим опустошением. Я просто обмякла в его руках, уткнувшись лицом в его мокрую футболку, и зарыдала — долго, надрывно, отдавая этому плачу всё, что у меня осталось. Вода смывала слезы, пот, пыль этого страшного дня и, казалось, саму мою прошлую жизнь.
Егор молчал. Он не издевался, не смеялся, не читал нотаций. Его рука медленно, почти механически, гладила меня по мокрой голове, распутывая слипшиеся пряди.
— Я не хотела… — всхлипывала я, захлебываясь водой и горем. — Егор, клянусь, я не хотела, чтобы с ней так вышло… Я просто хотела правды… Я думала, так будет лучше… Я не знала…
Слова вырывались вместе с рваными вдохами. Я говорила ему всё: про то, как мне страшно, как мне невыносимо больно за Елену, как я до судорог ненавижу себя за то злосчастное письмо.
А Егор… он только сильнее вдавливал меня в себя, игнорируя то, что сам промок до нитки. Его сердце билось прямо под моей щекой — тяжело, мощно и на удивление ровно. Мы стояли под шумным потоком, два мокрых, изломанных существа в пустом огромном доме. И в этом странном, безумном объятии я впервые почувствовала, что он не просто слушает. Он впитывает мою боль, забирая её часть себе, пока моя истерика медленно не начала затихать под мерный ритм падающей воды.