Вода все еще шумела в ушах, хотя в ванной теперь царила пугающая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Егор помог мне выбраться из кабины. Его руки больше не сжимали меня как тиски — он придерживал меня за локоть осторожно, почти бережно, словно я была сделана из тонкого, уже давшего трещину стекла.
Он молча протянул мне пушистое полотенце и свою огромную черную футболку, пахнущую его парфюмом.
— Переодевайся, — коротко бросил он и вышел, плотно прикрыв дверь.
Я стояла одна среди пара и капель воды, глядя на свои дрожащие руки. Мокрые вещи с тихим шлепком полетели в корзину. Когда я вошла в спальню, Егор уже успел сменить одежду на сухую. Он мазнул по мне коротким взглядом, оценивая мой вид в его безразмерной футболке, доходящей мне до середины бедра, и снова вышел, давая мне возможность надеть белье. В этой тишине и его внезапной, почти чужой ему деликатности было что-то оглушительное.
Через десять минут он вернулся с большой кружкой, от которой шел густой пар. Запах меда и лимона немного прояснил затуманенное сознание. Егор усадил меня на свою кровать, укутал в теплый плед так плотно, что я стала похожа на кокон, и вложил кружку мне в ладони.
— Пей, — это был не приказ, а глухая, почти болезненная просьба.
Я хрипло, едва слышно поблагодарила его. Он сел в кресло напротив, взял свою кружку, но так и не притронулся к ней. Лицо его было мрачным, как грозовое небо, а пластырь на носу делал его вид еще более хищным и опасным. Наконец, он поднял глаза, и в них вспыхнуло то, что он так долго подавлял.
— Он… этот ублюдок… он что-нибудь сделал тебе? — голос Егора упал до зловещего шепота. — Физически. Ты понимаешь, о чем я, Злата. Говори правду.
Я сдавленно ответила, что нет, если он имеет в виду самое худшее. Егор заметно выдохнул, но напряжение в его плечах никуда не делось. Он пересел на край кровати, совсем рядом, так что я чувствовала его тепло, и — к моему полному оцепенению — накрыл мою ладонь своей. Его пальцы были сухими, тяжелыми и горячими.
— Рассказывай. Всё. По порядку. От первого слова до последнего.
И я начала. Слова давались с трудом, они царапали горло, застревали в груди, как колючая проволока. Я рассказала о пустой тренерской, о тошнотворном запахе пота и старых матов, о журнале, который стал приманкой. Вспоминать, как физрук смотрел на меня, листая в телефоне те ужасные, сфабрикованные фото, было до рвоты противно.
— Он прижал меня к стене… — мой голос сорвался, я сильнее вцепилась в кружку, ища в ней опору. — Сказал, что мне «нечего терять», раз я такая «звезда» в чатах. А потом… потом он попытался дотронуться… там… через джинсы.