В этой комнате абсолютно всё кричало о Егоре. Плакаты рок-групп на стенах, стопки чертежей, тяжелый, въедливый запах дорогого парфюма, перемешанный с горьким табачным дымом, и какая-то небрежно брошенная на спинку стула черная футболка. Я старалась занимать как можно меньше физического пространства, буквально сжавшись в комок на самом краю его кровати, боясь помять покрывало.
Когда внизу с оглушительным грохотом хлопнула входная дверь и послышались тяжелые, намеренно неритмичные шаги, я поняла — это он. Мои пальцы судорожно, до белизны суставов вцепились в край кофты. В голове вспышками, как в испорченном проекторе, поплыли старые картинки: пьяный в бреду отец, его бессвязные крики, холодный блеск кухонного ножа в полумраке нашей старой кухни… Старая травма пульсировала в висках раскаленной иглой, заставляя меня мелко, неуправляемо дрожать. Но я стиснула зубы и приказала себе заткнуться.
Я не имела права на этот страх. У меня не было права на защиту или сочувствие. Всё, что происходило сейчас с Егором — его ослепляющая боль, его беспросветная ярость, его в одночасье сломанная жизнь — было делом моих рук. Я была тем самым механизмом, который привел в действие эту гильотину.
Свет в комнате вспыхнул так резко и ярко, что я зажмурилась до боли, закрывая лицо руками.
— Ты какого хрена здесь забыла?! — Его голос ударил наотмашь, хлестко и грязно, почище любой отцовской пощечины.
Я подскочила, чувствуя, как ноги мгновенно превращаются в вату. Егор стоял в дверном проеме — высокий, темный, окутанный запахом ночной улицы и дешевого, жгучего алкоголя. В его глазах, когда-то, наверное, добрых, сейчас было столько концентрированной ненависти, что воздух в комнате, казалось, начал плавиться и выжигать мне легкие. Я начала заикаться, глотая слова, которые застревали в пересохшем горле комьями пыли. Я пыталась объяснить, что это Виктор Степанович… что он сам открыл дверь… что рабочие не успели…
Я видела, как он закипает. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. Я не смогла, просто не нашла в себе сил произнести вслух самое страшное: то, что его отец, не моргнув глазом, предложил сыну переехать в комнату только что похороненной матери. Это было бы последним ударом, который окончательно сжег бы всё человеческое в этом доме.
Когда Егор двинулся на меня, медленно и неотвратимо, его лицо исказилось в такой гримасе презрения, что мне захотелось ослепнуть. Он выплюнул короткий, ядовитый приказ убираться вон прямо сейчас. Животный страх сковал меня, но сквозь него пробилась единственная четкая мысль: если я сейчас выйду с вещами в коридор, если Виктор увидит нас… начнется кровавая бойня. Отец и сын сцепятся насмерть, и виновата в этом новом витке насилия снова буду я. Я не могла допустить еще больше крови на этих чистых полах.