Я замер, переваривая услышанное. Мой отец. Мой собственный отец решил вышвырнуть меня из моей крепости, чтобы освободить место для «прицепа» своей новой подстилки? Унижение обжигало горло хуже паленой водки.
— Поспишь на полу, значит? — я выдавил из себя жуткий, сухой смешок, от которого она втянула голову в плечи. — Послушай меня сюда внимательно, «сестренка».
Я резко подался вперед, хватая её за узкое плечо и рывком заставляя смотреть мне прямо в глаза. Она была такой хрупкой, что я отчетливо чувствовал каждую косточку сквозь тонкую ткань, но вместо жалости внутри вскипело брезгливое торжество. Она дрожала — мелкой, противной дрожью, как пойманный в силки зверек.
— В этом доме есть только один человек, который решает, кто, с кем и где спит. И это, блядь, не мой полоумный папаша, потерявший голову от твоей мамаши. Ты сейчас соберешь свои манатки и исчезнешь отсюда.
Я усилил хватку, видя, как на её бледном лице проступает гримаса боли.
— Или ты думала, что попала в сказку про Красавицу и Чудовище? Так вот, я здесь — не принц. Я — тот чудовище, который сожрет тебя вместе с твоими кедами, если ты еще раз посмеешь коснуться моих вещей. Вон. Из. Комнаты.
Злата
Машина Виктора — новенький кроссовер с запахом дорогого кожаного салона — мягко шуршала шинами по гравию подъездной дорожки. Для мамы этот звук, должно быть, звучал как триумфальный марш, но для меня он был подобен скрежету ржавого железа по стеклу. Каждый метр, приближающий нас к этому добротному, красивому дому, отзывался острой, режущей болью в боку — там, где под тонкой тканью блузки прятался свежий, еще багровый шрам. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как саднило душу.
— Злата, — ледяной голос матери мгновенно вырвал меня из липкого оцепенения. Она поправила центральное зеркальце, придирчиво изучила свое отражение и мазнула губы ярко-алой помадой, даже не удостоив меня взглядом. — Предупреждаю сразу и в последний раз: веди себя тихо. Не смей портить мне этот день своими вечными постными минами. Улыбайся, благодари Виктора за щедрость и не отсвечивай. Ты меня поняла? Никаких истерик о «морали».
Я ничего не ответила, лишь крепче, до белизны в суставах, сжала лямки своего старого, потертого рюкзака. Я чувствовала себя не новоселом, а преступницей, которую под конвоем везут на место совершения убийства. Этот дом… я знала его каждую деталь по тем немногим фотографиям Елены, что видела в соцсетях. Я знала, сколько тепла и любви она вложила в эти занавески, в эти цветы на подоконниках. И теперь я должна была войти туда, зная, что именно моё сообщение с фотографиями стало тем самым ядовитым шипом, который остановил её сердце. Мне было физически дурно, тошнота подступала к самому горлу при мысли о том, что сейчас я увижу Егора. Сына, которого я лишила матери.