Наше место находилось на самом отшибе, в мертвой промзоне, где ржавые остовы кранов застыли в темноте, как скелеты доисторических чудовищ. Заброшенный складской ангар с пробитой крышей мы уже давно превратили в свой штаб. Еще на подлете я почувствовал, как землю сотрясает тяжелый, низкий бит — басы били по перепонкам так, что вибрировали зубы.
Внутри стоял сизый туман. Плотная взвесь из сигаретного дыма, перегара и приторно-сладких дешевых духов. На импровизированном подиуме, сколоченном из гнилых строительных поддонов, в свете стробоскопов извивались Лялька и Муха. Короткие юбки, вызывающие взгляды — девчонки с района отрабатывали программу, заставляя пацанов, облепивших «сцену», пускать слюни.
Череп, как и полагается вожаку, восседал в центре на выдранном из какого-то внедорожника кожаном кресле. Он тянул водку прямо из горла, щурясь от дыма. Рядом, в тени, терлись остальные: Кабан, Штырь, Седой, Малой, Фикса и Гвоздь. Настоящий зверинец, в котором я чувствовал себя своим.
— Опа, Грач прилетел! — выкрикнул Седой, завидев меня. Он тут же протянул мне мутный пластиковый стакан. — Чё такой смурной, бро? Опять батя морали читает?
Я молча принял стакан и опрокинул его в себя одним глотком. Огненная жидкость обожгла горло, на секунду выключив мысли. Я сел на перевернутый ящик из-под снарядов, выудил сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение выхватил мое лицо — жесткое, застывшее, с плотно сжатыми губами.
— Грач, — подал голос Фикса, лениво прокручивая между пальцами нож-бабочку. Сталь тускло поблескивала в свете ламп. — А чё ты реально квартиру не снимешь? Бабки с перегонов есть, заначка имеется. Свалил бы от этого старикана, жил бы в кайф, водил бы телок. Нахуй тебе этот цирк под одной крышей? Терпеть их рожи каждое утро — сомнительное удовольствие.
Я затянулся, глядя, как дым медленно растворяется в темноте ангара. Этот вопрос мне задавали сотни раз. Друзья видели комфорт, я же видел поле боя.
— Это дело принципа, Фикс, — процедил я, стряхивая пепел прямо на бетонный пол. — Они погубили мою мать. Своими ебаными сообщениями, своей вонью в её доме, которая появилась там еще при её жизни. Я не дам им спокойно спать на её костях. Мать в этот дом сердце вложила. Каждую штору, каждую долбаную кружку на кухне она выбирала, чтобы нам было уютно. И теперь я должен просто отдать это всё Наталье? Хрен там. Я не оставлю им территорию. Пусть горят в аду, но я заставлю их захлебнуться своей «счастливой жизнью».
Пацаны притихли. Даже Череп перестал улыбаться и опустил бутылку. Они знали историю моей семьи фрагментами, но ненависть, которая фонила от меня, была почти осязаемой. В нашей банде ценили силу, но еще больше — верность своим.