— Егор, подожди… Тут такое дело. Ты же знаешь, у нас сейчас капитальный ремонт на втором этаже, три гостевые комнаты разворочены, там пыль, штукатурка, рабочие с восьми утра… Злате нужно где-то разместиться. Девочке нужно личное пространство, стол для учебы…
Я замер. Рука, сжимавшая ключи, побелела. Внутри всё заледенело, а потом взорвалось черным пламенем, выжигая остатки рассудка.
— И что? — я медленно, очень медленно повернул голову.
— Я подумал… — он замялся, облизывая разбитую губу, и отвел взгляд. — Комната… ну, наша с мамой бывшая спальня. Она самая большая, светлая. Там отличная звукоизоляция. Злата могла бы пожить там первое время, пока ремонт не закончится. Не в коридоре же ей спать… Мебель можно сменить, шторы…
Мир вокруг меня перестал существовать. Остался только этот человек, посмевший предложить осквернение. Я развернулся и в один прыжок оказался вплотную к нему, вжимая его в перила лестницы.
— Ты совсем страх потерял, старик? — мой голос упал до змеиного шипения, от которого у него поползли мурашки. — Ты хочешь посадить эту чужую девку на кровать моей матери? В комнату, где еще живет её дух? Где каждая вещь помнит её руки?
— Егор, это просто квадратные метры! Мамы больше нет! Нужно жить дальше…
— Слушай меня сюда, — я перебил его, сжимая пальцы на его горле так, что он начал сипеть и багроветь. — Мне плевать, где будет жить эта девка. Пусть в конуре у собаки спит, пусть в подвале в собственном дерьме валяется — мне плевать. Но если ты, или она, или её мамаша хотя бы пальцем коснетесь ручки этой двери… Если я увижу в той комнате хоть одну чужую шмотку или услышу чужой смех… Последствия будут такие, что ты проклянешь тот день, когда вообще научился трахаться. Я сожгу этот дом вместе с вами всеми внутри, ты понял меня?!
Я оттолкнул его с такой силой, что он едва не скатился по ступеням вниз. Отец хватал ртом воздух, глядя на меня как на бешеного пса, которого он сам же и вырастил.
— Не проверяй меня на прочность, папа, — бросил я напоследок, уже открывая массивную входную дверь. Солнечный свет ударил в глаза, раздражая. — Я больше не тот мальчик, который верит в твой бред про «семейные ценности». Я Грач. И в этом доме теперь только мои правила. Остальные — лишь временные жильцы.
Я выскочил на улицу, прыгнул в машину и на ходу набрал номер Черепа. Мне нужно было что-нибудь покрепче паленой водки и кто-нибудь, кому можно было бы с чистой совестью разбить рожу, чтобы не взорваться прямо сейчас.
Я рванул с места, утапливая педаль газа в пол до упора. Моя старушка «бэха» — потрепанная Е34, купленная на первые серьезные бабки, заработанные с Черепом на перегоне тачек, — отозвалась утробным, яростным ревом. Она не ехала, она вгрызалась в асфальт, разрезая густую ночную прохладу поселка. В салоне, пропахшем бензином, старой кожей и дешевым ароматизатором «новая машина», этот звук казался единственной честной вещью в мире. Эта машина была моей крепостью. Единственным местом, где не было ни мачех, ни предательства отца, ни лицемерных улыбок. Только я, руль и дорога.