— Мам… я не хотела… я просто… — слезы брызнули из глаз, мгновенно застилая всё вокруг серой пеленой. — Я думала, она уйдет от него…
— Ой, прекрати этот дешевый театр! — мама раздраженно фыркнула, поправляя вырез платья. — Наоборот, скажи «спасибо» судьбе. Виктор теперь раздавлен, он в полной прострации, ему как никогда нужна поддержка, и он тянется ко мне, как утопающий за соломку. Это наш золотой билет, дура. Если Лена так вовремя ушла — значит, так было нужно Вселенной. Собери осколки, нечего тут сырость разводить. И не смей ныть, когда он приедет. Нам нужно, чтобы он видел в этом доме утешение, а не похоронное бюро.
Я провела следующие недели в полузабытьи. Вина не просто мучила меня — она душила, вызывая приступы настоящей, физической тошноты. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела Елену с тех фотографий: её добрый взгляд, её теплую улыбку. И представляла, как эта улыбка гаснет, когда она читает мои строки.
Я по сто раз на дню открывала страницу Егора в соцсетях. Пальцы часами зависали над кнопкой «Написать сообщение». Я хотела кричать: «Прости меня! Я не знала, что у неё слабое сердце! Я хотела как лучше!». Но каждое слово казалось ничтожным, жалким и лицемерным. Что это изменит? Мать нельзя воскресить извинениями. Я боялась его гнева, но еще больше — я боялась увидеть его боль, которую причинила я. В итоге я так и не решилась. Трус во мне победил раскаяние.
В середине августа мать, сияя от счастья в новом платье из дорогого бутика, которое ей прислал курьер от Виктора, торжественно объявила:
— Собирайся, Златка. Мы переезжаем. Машина будет через час. Хватит гнить в этой дыре, пора привыкать к роскоши.
В тот вечер, сидя на узлах с вещами, я в последний раз зашла в профиль Егора. Моё сердце пропустило удар, а по коже продрал мороз.
Всё изменилось. Пропали все те светлые, залитые солнцем фотографии с семейных пикников. Исчезли снимки из отпуска, где они втроем смеялись на фоне моря. Он удалил всё. Словно выжег напалмом всё своё прошлое. Остался только один-единственный снимок: он и его мама, оба щурятся от яркого солнца, прижавшись друг к другу лбами. Подписи под фото не было. Только дата. Дата её смерти.
Но ленту начали заполнять новые кадры. И это был не тот Егор, которого я видела в начале июня. С экрана на меня смотрел чужой человек. Парень с тяжелым, ледяным, каким-то мертвым взглядом. Его лицо осунулось, скулы стали острее. Теперь он стоял в окружении каких-то подозрительных парней в темных подворотнях, на фоне разбитых машин или в сомнительных клубах. За его плечом часто мелькала одна и та же яркая, вызывающе одетая девушка с дерзким взглядом, а костяшки его рук на снимках почти всегда выглядели сбитыми, покрасневшими от недавних драк.