Заставил меня купить эти самые капли на холку, и клятву дать, что язык отсохнет, если проболтаюсь о блохах.
Проболталась.
Теперь он ТОЧНО не зайдёт в дом, пока не искупается в семи водах, восьми киселях и в розовой воде впридачу.
По-моему, Рамзес тайно влюблён в Ави — то есть, Аврору Францевну, мою приёмную мамочку.
Ничего личного. Но когда Я прошу его понести немножко Тварь на спине — торгуется, как узбек на рынке. А стоит Ави попросить принести её сигареты — кидается так, что только ковёр из-под лап летит.
Несправедливо, а?..
— Идём, Горе моё, — всё так же небрежно держа Тварь, Сашхен положил руку мне на плечо и повернул в сторону двора. Там, небрежно прислонившись к поребрику, высился Хам, чёрный, как Обелиск, и такой же загадочный. — Отвезём тварь к Чародею. Пускай запустит в неё свои электроды…
— Ура.
Стараясь, чтобы в голос не прорвалось слишком много счастья, я припустила к Хаму.
То, что Сашхен согласился, означает, что он не будет ругать меня за охоту. И Алексу не сдаст — хотя это и так очевидно, с Алекса взятки гладки. Скажет: сами виноваты, штабс-капитан, распустили личный состав… Так что, Алексу Сашхен по-любому ничего не скажет. И тварь по этой же причине отдаст Чародею, а не отнесёт в крематорий: у дяди Славы и учёт и запись, а Чародей действует анонимно.
Но самое главное: он не будет меня ругать.
Не люблю я этого. Сразу такое чувство, что мне опять восемь, и что все вокруг большие, одна я, как дура, маленькая…
Эх, жалко Мишка не дожил до нынешних времён. Наверняка он бы согласился стать моим напарником! Мы бы вместе гасили Тварей, и прикрывали друг другу спину, как настоящие друзья.
Как всегда, при воспоминании о Мишке стало грустно.
Моя вина. Мой крест. Никогда себе не прощу…
— Что пригорюнилась, Марья-краса?
Хлопнув дверью багажника, где упокоилась Тварь, и подсадив на высокую ступеньку Рамзеса, Сашхен устроился на водительском месте. А потом испытующе посмотрел на меня.
— Сам ты… Королевич Елисей.
В глубине души я млела, когда Сашхен обращался ко мне вот так, запросто, давал милые прозвища и вообще был милым.
Но никогда-никогда никому-никому в жизни в этом не признаюсь.
— Ладно, так зачем тебе всё-таки деньги?
Он тронул Хам, и тот послушно, как дрессированный рысак, оторвался от обочины и покатил к выезду из арки.
— Рамзеса в парикмахерскую отвести.
— А если серьёзно? — вот прицепился, фиг отлепишь… — Тебе же мама даёт достаточно. Насколько я знаю, Аврора вообще не считает, сколько ты берёшь.
— Да, но на карточке-то лимит.
— Резонно.
Мы помолчали.
Я пыталась устроиться так, чтобы обрез не давил в ребро, но ничего не получалось: какой бы он ни был короткий, я всё ещё была мелкой, и до размеров Шварца, чтобы держать винчестер одной рукой, дорасту не скоро…