Видать, на тебя самого правила не распространяются, — буркнула я себе под нос, осторожно спускаясь по лестнице.
Меня-то слевитировать вниз никто не предложил…
— Просто ты ещё не научилась их выполнять, — он парил рядом, руки в карманах чёрных джинс, рукава до локтя закатаны, и на запястьях видны свежие шрамы… — Сначала строим дом, затем красим.
— Что, кому-то супчика на раздаче не хватило? — я небрежно зыркнула на его запястья. Сашхен отшатнулся — это выглядело так, словно его отнесло порывом ветра.
И пришла его очередь благородно молчать… Потому что я ТОЖЕ знаю, что он знает, что я знаю.
Он лечит людей. Находит безнадёжных, от которых отказались уже все, и врачи и знахари, и даёт им хлебнуть своей стригойской крови. Крови Владыки.
Они выздоравливают, и тогда он «сбрасывает» метку — теперь Сашхен это делает на «раз», одним движением брови.
Говорю «теперь», потому что тогда, пять лет назад, он первым освободился от метки, которая связала их с Алексом. Ну в смысле, освободился, не убив при этом «вторую половину». Раньше никто так не умел.
Дядя Гоплит сказал, это беспрецедентный случай.
Ну, а теперь Сашхен разбрасывает метки направо и налево, как сеятель. А потом собирает.
Как у дяди Эклезиаста: время разбрасывать камни и время собирать камни… Шучу. Никакого дяди с таким именем у меня нет — во всяком случае, живого. Просто я книжки люблю читать. Утерянное искусство, по словам того же Алекса. В нынешние времена все любят мемасики с котиками, а не книжки — так он говорит.
Но тут я не согласна: нет ничего лучше для поднятия настроения, чем посмотреть на котиков. Я бы и себе парочку завела, когда б не Рамзес.
Вот просто вдумайтесь: он считает котиков ВКУСНЫМИ.
Ага. И я об том же.
— Тварь к Чародею отнести хотела? — небрежно, будто так и надо, спросил Сашхен, когда я спрыгнула с последней ступеньки на землю. Спрыгнула, ушла в перекат, встала на ноги и отряхнула руки — до земли метра два было, не меньше. И так же небрежно, как он, ответила:
— Если по правилам — то нет.
По правилам я должна оттащить тварь к дяде Славе в крематорий, предать огню и развеять по ветру.
Понятия не имею, почему Чародей был против правил. Ботанил он не по детски, имел свою лабу на Черниговской, в здании ветеринарки, и тихо-мирно занимался исследованием природы и физиологии Тварей.
Твари, правда, иногда отказывались служить науке, оживали и учиняли разгром в самом институте и на близлежащих улицах. Но это так, пустяки, дело житейское. Чародею почти всегда удавалось списать оживших тварей на бесчеловечные эксперименты над животными и его прощали.