— Я тебя в салон отведу, — пообещав, я тут же пожалела: собачий парикмахер стоит дороже, чем человеческий, а у меня до конца месяца голяк. Но слово не воробей, — как говорит Алекс.
Из кармана куртки выбрался заспанный Терентий, зевнул, показав два ряда острых, как иголки, зубок, и вскарабкался мне на плечо.
— Утро близко, — заметил мыш, цепляясь коготками за моё ухо.
Я умоляюще посмотрела на пса.
— Ладно, сдался Рамзес. — Грузи мешок.
— Ура! — поднатужившись, я взвалила тварь ему на спину, уравновесила, а потом широко распахнула чердачную дверь, чтобы псу было удобнее выбраться.
Лунный свет лежал на скатах крыши толстыми ломтями, и только рядом с трубой притаилась густая чернильная тень.
И такая же тень вдруг прянула сверху, прорезав в лунном свете глубокий чёрный каньон.
— Да чтоб тебя.
Ругалась я тихо, сквозь зубы. Но он всё равно услышал.
Тень подвинулась, повернулась в профиль, в свет попал длинный серебряный хвост…
— Утречко, Сашхен. Как сам?
Между нами было метров десять замусоренного окурками и пластиковыми бутылками пространства, но вдруг стригой оказался рядом. Казалось, он не сделал ни единого движения, даже ресницы не дрогнули. Миг — и он уже почти вплотную.
Позвоночник продрало холодным электрическим током — как всегда, когда Сашхен рядом.
— Потрудитесь объяснить, мадемуазель, что вы здесь делаете, — ледяным тоном попросил он. Я поморщилась: если Сашхен «включил» наставника — значит, дела плохи.
Но сдаваться без боя я не намерена.
— А ничего. Собачку вот выгуливаю. Правда, Рамзес?
Пёс посмотрел на меня укоризненно.
Да, глупость сморозила. Ну какой нормальный человек выкатится на улицу в четыре утра?..
— На крыше девятиэтажки? — ледяным тоном уточнил Сашхен.
— Ну да, — я честно похлопала ресницами. — Тут воздух свежее.
— А что у Рамзеса на спине?
— Бутерброды. Ну знаешь, заодно и позавтракаем…
Сашхен устало присел на корточки и сделал «рука-лицо». В его исполнении это означало: — Я знаю, что ты врёшь, и знаю, что ты об этом знаешь.
Ну и что? Сдаваться не буду.
— Ты помнишь, что ты мне обещала, Звезда моя?
Я фыркнула.
— Звездой меня имеет право звать только Алекс.
— Он всех девушек так зовёт, забыла?
Точняк. Вечно он забывает женские имена, вот и зовёт всех одинаково — чтобы не ошибиться. Но это ничего не меняет.
Рамзес коротко рыкнул и переступил с лапы на лапу.
Намекает: разговор затянулся, а у него на спине груз…
Вздохнув тяжело, словно несёт на плечах всю мировую скорбь, Сашхен поднялся и снял тварь с Рамзеса. Стригой держал мешок одной рукой, на отлёте, будто боялся запачкаться.